Der Russischer Bandit

«Большевизм является смертельным врагом национал-социалистической Германии.
В первый раз перед немецким солдатом стоит противник, вышколенный не только в военном плане, но и политически, в духе разрушающего народы большевизма.
Борьба против национал-социализма у него в крови. Он ведет ее всеми имеющимися в его распоряжении средствами: диверсии, подрывная пропаганда, поджоги, убийства.
Этим большевистский солдат потерял все основания для обращения с ним как с честным солдатом».

«Предписания по обращению
с советскими военнопленными
во всех лагерях для военнопленных
08.09.1941»

Они лежали вчетвером, прикрытые кустарником, рядом с перекрёстком двух грунтовых дорог. Трое людей и перевёрнутая в воронку пушка. Старая, неоднократно перекрашенная трёхдюймовая «полковушка» образца тыща девятьсот второго дробь тридцатого. Двое посечённых в мясо осколками артиллеристов и рядом, лицом вверх, третий, с синими кавалерийскими петлицами и старшинской «пилой» на каждой – без рваных ран и окровавленной формы, лишь с сочащимися из ушей и носа красными ручейками. В наскоро отрытом неподалёку окопчике – склад бэка: последние шесть ящиков фугасно-осколочных гранат. Вокруг – резко воняющие пироксилиновой горечью и снарядные гильзы. Из воронки несёт горелым мелинитом. Правее, в паре километров от них, переговаривались винтовочно-пулемётным матерком с немецкой инфантерией красноказачьи эскадроны. Над старинным – более тысячи лет – городом Ломжа больше суток стоял дым: горел разрушенный утром двадцать второго военный городок.
Впереди, у дороги, полыхали два угловатых бронетранспортёра а рядом с лёгким танком суетились панцерманы, с руганью меняющие разбитые траки гусеницы. В траве то тут, то там виднелись серые холмики, час назад бывшими живыми, здоровыми и весёлыми зольдат вермахта. Кому-то из них оказывали первичную медпомощь санитары и просто сослуживцы, а кому-то уже никакая помощь не требовалась.
Но гораздо больше шютценпанцеров с экипажами и десантом избежали русского огня и сейчас гудели моторами неподалёку в ожидании команды на продолжение движения.
К разбитой огневой позиции, переговариваясь, подошли двое – фельдфебель и обершютце. Молодые, сытые, здоровые – но злые после скоротечного боя. Второй день, как идёт эта война с большевиками – а в роте уже четырнадцать убитых и вчетверо больше раненных, не говоря уже о потерянной технике.
– Drei. Es waren drei von ihnen, Herr Feldföbel. Und wie viel Unglück sie getan haben.
– Die russischen haben nicht genug Artilleristen, Paul. Du hast die Unterscheidungszeichen des Feindes studiert. Die Artilleristen haben schwarze Streifen am Kragen und dieser Soldat hat blaue Streifen. Bald werden sie keinen Krieg mehr führen.
– Sehen Sie, Herr Feldföbel! Er hat eine Belohnung!
Фельдфебель хмыкнул.
– Ja, Paul, diese Schweine haben schöne Belohnungen. Ich werde es in meine Sammlung aufnehmen: Es gibt bereits französische und eine norwegische. Ich denke, es wird viele von ihnen in Russland geben .
Закинув MP-38 за плечо, немец наклонился над телом и, ухватив жёсткими пальцами гамбургского слесаря поблёскивающий на гимнастёрке старшины значок «Ворошиловский всадник», резко рванул на себя. Ткань затрещала и знак оказался у фельдфебеля.
Веки русского дрогнули и распахнулись. Серо-голубые глаза кавалериста уставились в испачканное дымами небо.

Рывок!
Грудь приподняло и тут же отпустило. Ощутил под лопатками неровную поверхность. Местами спиной давило – как будто шипами массажёра. Но массажёры обычно небольшие, не покрывающие всю спину и задницу. Да и используют такое сверху, когда лежишь лицом вниз – а тут, по ощущениям, всё наоборот. Морда лица точно ориентирована вверх, в ноздри лезет мерзкий и очень знакомый запах, тело замерло в непривычной позе. Ничего не видно, но на лицо точно светит солнышко, просвечивая красненьким сквозь сомкнутые веки.
Приложив усилие, раскрыл глаза. Прямо надо мной – синее-синее небо, в которое поднимается далёкий дым. Чуть ниже, краем зрения, отмечаю нечто серое, покатое, сильно что-то напоминающее.
Скосил глаза: ага, каска. Типичная такая немецко-фашистская каска-«горшок». А под каской – немецкая морда, тоже типичная: сытая, сероглазая, с засохшим порезом от бритвы под левым ухом. И плечи, а на плечах – тёмные погоны, обшитые по краю серебристым галуном. Я видел такие много раз – на фотографиях и в кинохронике, но какому званию соответствуют – без понятия. Точно, что не офицер: у офицеров немецких серебряного галуна больше, ещё и звёздочки такие квадратные… У этого звёздочка тоже есть, но галуна мало.
– Herr Feldföbel, dieser russischer Lebender ! – Напряжённый голос откуда-то вне зоны видимости, и сразу же – лязг металла. Знакомый такой лязг, на четыре счёта. Так лязгает при перезарядке затвор моего карабина КО 91/30М.
Ёкарный карабай! Война и немцы…
«Мой немец» мгновенно отскакивает назад и встаёт в рост. В его руках вдруг оказывается до боли знакомый автомат – «шмайссер», а если правильно – то пистолет-пулемёт Фольмера, MP-38. Миг – и чёрный кружок дула оказывается направленным прямо на меня. Нет, это уже ни в какие ворота. Грёбаные реконструкторы! Он что, ни разу не слышали правило: «никогда не направлять оружие на человека, если не собираешься стрелять»? Кастрированных для стрельбы холостыми патронами стволов это, между прочим, тоже касается! Пороховые газы, летящие в лицо, ни разу здоровья не прибавляют!
– Вы чё, народ?! Хорош играться! Мужик, убери от меня свою пушку…
Хрена там. «Немец» держит меня на прицеле и гавкает по-дойчевски.
– Aufstehen! Hände hoch ! – и эдак стволом показывает: вставай, дескать.
«Хенде хох» ему, морде нерусской. Ладно, будет тебе «хенде хох», забудешь, как железяки на людей наставлять…
И снова – хрена там. Перевернулся, встал на четвереньки, чтобы подняться на ноги и вломить реконструктору – и тут же в голову вступила резкая боль, изнутри замутило – и меня тут же вырвало. Явно – при пустом желудке, потому что блевал жёлчью. Ёкарный же ж карабай…
Сзади-сбоку кто-то заржал. Наверное, тот, кто передёргивал затвор.
– Aufstehen! – И сразу – пинок по заднице. Не то, чтобы больно, хотя и больно тоже, но – унизительно! Со школы меня никто не пинал, а школа – это было очень давно.
Кто-то – да понятно кто, «немец» же! – схватил меня сзади за поясной ремень и дёрнул вверх. Из положения «на карачках» оказался в положении «на коленях». Прогресс, блин. Прямо как те потомки трилобитов, которые из моря на сушу вылезли: те тоже сперва ползали, а ходить уже спустя миллионы лет начали. Ёкарный карабай, какие нахрен трилобиты? Тут с этими бы дебилами разобраться…
И откуда на мне поясной ремень? Я ж крайние годы – человек сугубо штатский, ни ремней, ни разгрузок не ношу кроме как на охоте. До того – да, было дело, двенадцать лет в сапогах – то на срочке, то контрабасом в Погранслужбе. Ну и четыре месяца добровольцем провоевал – но то когда ещё было! В пятнадцатом, у Дрёмова . Как уехал тогда после тяжёлого ранения, так и не возвращался.
Кое-как, опершись рукой оземь, поднялся на ноги, причём «немец» продолжил тянуть меня сзади. Башка болела зверски, в глазах двоилось – не для красного словца, а на самом деле. Но видеть я стал хоть как-то, хотя и пришлось щуриться – яркий свет вызывал острую резь.
Медленно, покачиваясь, обернулся.
И вправду – немцы! Двое: «мой», с галуном вокруг погон и машиненпистолем в руках и второй, лет девятнадцати, с карабином. Карабин – классический «маузер», как в кинофильмах про войну, наставил на меня, причём не от пояса – прижал приклад к плечу, чтобы точно не промахнуться. А рядом… Рядом наши. Двое стриженных под машинку молодых парней в старой советской форме при петлицах, без пилоток или касок. Лежат окровавленные, и видно, что хлопцам ничего уже не нужно – кончилась жизнь. По ранам, по открытым глазам ползают мухи, будто по манекену. Живой человек мух не выдержит, проверено – и понятно, что это не манекены. В окопчике – снарядные ящики, верхний открыт и в нём желтизна солнца играет на латунных гильзах. Опрокинутая пушка лежит на боку, колесо завалилось в воронку, от которой несёт горькой вонью сработавшей взрывчатки. Нет, ребяты-октябряты, не бывает таких реконструкций, чтобы с трупами и натуральными взрывами – не взрывпакетами для виду – под раритетной техникой. Я в старых пушках толком не волоку, но это точно не малюсенькая сорокапятка и не длинноствольная ЗИС-3, которых немало установлено в качестве памятников. Значит, музейная редкость и, значит, такую технику вот так внаглую никто подрывать не станет. Видно же, что не муляж.
И кино с такими съёмками не бывает. И в СССР не было. Никто натуральных мертвецов не снимает для кинофильма. А если не реконструкция, не кино и немцы здесь по-человечески не шпрехают, тогда что? Читал я «Попытку возврата» – там оно самое было. Но там фантастика, хотя и занятно. А это – какая же фантастика? Ёкарный карабай, куда ж я влез-то?
Немец с автоматом подшагнул, ткнул стволом в грудь, чуть выше диафрагмы:
– Hände hoch, Iwan! Ich warte !
Медленно поднимаю руки. И снова – нежданчик: в пятнадцатом осколок повредил мою левую, с тех пор она не поднималась высоко. А теперь – пожалуйста, хоть на турник запрыгивай, обе работают! Но лучше бы всё оставалось, как было, лишь бы не торчать здесь, задрав лапки и не видеть этих арийских рож! Эх, Конюшевский-Конюшевский, понаписал ты фантастики – а оно вон как на самом-то деле оборачивается!..
Немец протянул руку, дёрнул за ремень раз, другой, расстёгивая пряжку, и тот, утяжелённый двумя подсумками и фляжкой, со стуком упал мне под ноги.
Значит, подсумки были. С патронами. Следовательно, и винтовка где-то рядом. Но в том и беда, что «где-то», а не у меня в руках. Стреляю-то я неплохо, а после ранения приспособился бить и с одной руки. Дома в сейфе два ствола стоят: ещё отцовская курковка ТОЗ-54 и нарезной КО 91/30М, по сути, испоганенная согласно российскому законодательству трёхлинейка. Но где я с немчурой, и где тот дом с сейфом? Не с кулаками же мне на них бросаться? Не успею прибить даже одного, второй стопроцентно пристрелит.
– Bist du ein Offizier ?
Ну, про офицера – оно понятно, словечко интернациональное. Но увы: выше звания старшины я контрактником так и не получил. Как ни странно, звание редкое: у полицаев-то старшин полно, а вот в армии или в Погранслужбе ФСБ – поискать надо, и не факт, что быстро сыщете.
– Найн офицер. Их бин старшина. По-вашему – фельдфебель.
Не то, что я по-дойчевски шпрехаю. Наоборот, учил английский, да и тот толком не выучил. Но что-то из языка Шиллера и Гитлера всё-таки в башке задержалось. Эта немчура всё равно по-человечески говорить не умеет, потому как «немцы» значит «немые». Может, хоть эдак поймут.
Ты глянь, поняли:
– Der Feldföbel? Gut, ich bin auch ein Feldföbel! Bist du ein Kosak ?
Это-то он откуда знает? На мне что, написано «кубанец»?
– Казак.
– Sehr gut. Kosaken sind gute Krieger. Mein Vater hat im letzten Krieg gegen sie gekämpft. Er erhielt das Eiserne Kreuz. Und ich habe deinen Stern zur Erinnerung mitgenommen, Kosak .
Немец повертел в пальцах значок: на фоне большой синей звезды скачет вдаль кавалерист в фуражке. Знаю такие: «Ворошиловский всадник». Вот, получается, почему меня рвануло – ганс сувенир оторвал. Сволочь.
– Paul! Bring diesen Iwan zum Sammelpunkt. lassen Sie ihn von denjenigen, auf die es angewiesen ist, behandelt werden . – обратился «автоматчик» к «винтовочнику». Судя по лицу, того распоряжение не обрадовало, но протестовать немец не стал. Уважает эта нация приказы, ох, уважает…
- Geh da hin, Kosak! Gefangen genommen. Paul führt dich hin, damit du dich nicht verirrst .
И автоматчик заржал, махнув рукой в сторону дороги, на которой горели бронетранспортёры.
Понятно: посылает куда-то. Понятно, куда: в плен, в лагерь. Шансов сдохнуть там – как на передовой, но подыхать придётся очень и очень плохо. Но деваться пока некуда. Пошёл, куда послали, под дулом карабина.
Конвоир оказался умной сволочью: ни разу не подошёл ближе, чем на три шага, топал, не отводя винтовочного ствола. Когда я попытался опустить затекающие руки, он заорал, как потерпевший: «Hände!» и пришлось снова тянуть их вверх. Шизанутый же, такой пристрелит и назад к камерадам пойдёт. Потому ну его нафиг, авось руки не отвалятся.

*****

  – Трое. Их было трое, господин фельдфебель. И сколько беды они натворили.
– У русских не хватает артиллеристов, Пауль. Ты изучил отличительные знаки врага. У артиллеристов на воротнике черные нашивки, а у этого солдата – синие. Скоро им больше некем будет воевать.
– Смотрите, господин фельдфебель! У него есть награда!
  – Да, Пауль, у этих свиней красивые награды. Заберу в свою коллекцию: там уже есть французские и одна норвежская. Думаю, в России их будет много.
  – Господин фельдфебель, этот русский жив!
  – Встать! Руки вверх!
  Дрёмов Павел Леонидович – один из героев «Русской весны» на Луганщине, командир 1-го казачьего мотострелкового им. атамана Платова полка. Награждён Золотой звездой «Герой Казачьего Народа», орденами «За мужество» (ЛНР) и «За доблесть» II степени (ЛНР). Погиб в результате диверсии 12 декабря 2015 г.
  – Руки вверх, Иван! Я жду!
  – Ты офицер?
  – Ты фельдфебель? Отлично, я тоже фельдфебель! Ты казак?
  – Очень хорошо. Казаки хорошие воины. Мой отец сражался с ними в прошлой войне. Получил Железный крест. А я взял на память твою звезду, казак.
  – Пауль, отведёшь этого Ивана на сборный пункт. Пускай с ним разбираются те, кому это положено.
  – Иди туда, казак! В плен. Пауль тебя проводит, чтобы ты не заблудился.