Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Оккупация


Оккупация

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

И снова попаданцы в 1941 год.
Только вот ни одна уважающая себя АИшка таких попаданцев не потерпела бы.

0

2

Все должно окупаться, не так ли?
То ли жизнями, прибылью то ли…
Белый полдень на сером тракте.
Белый полдень под вражьими траками.
Белый полдень и черное поле.
Перепахано все. Оккупация.
Ночь зубами по-волчьи клацает:
«Ок-ку-па-ция… Ок-ку-па-ция…»

Ты поди отсидись-ка в панцире,
откупаясь от оккупации
послушаньем и рабским трудом.

Где-то колокол вымолвил: «Дом-м-м…»
Славный колокол – вечевой.
Вечевой – он вечно живой.
Дом. Мы честь свою не растратили.
Мы защитники, не предатели…

Нас не вспомнят.
А вспомнят – кстати ли?
Тут же походя оболгут.
Оккупация щерится: «Гут!»

…Пересилим забвенье и сплетни.
Только верь в нас. Товарищ. Наследник.

Сандра Белокозельцева, октябрь 2014 года, запись в дневнике

Был ясный день, был вечер тих и светел,
И разливалось по земле тепло.
Вдруг налетел внезапно черный ветер,
И счастье наше кровью истекло.

В руинах города, в огне родные нивы,
Я слышу детский крик, я слышу зов и плач.
И вижу я, как скалится глумливо
Моей любимой родины палач.

Засел у нас, но будто на иголках:
С возмездием мы не привыкли ждать.
И на Советской Родины осколках
Тебе, злодей, вовек не пировать!

Шура Столетова, октябрь 1941 года, запись в дневнике

+1

3

Пролог

Школьная тетрадочка в серой бумажной обложке, строчки – не по линейкам, а между, так удобнее, когда не выводишь каллиграфически, а быстро-быстро царапаешь карандашом.
«…Сегодня справляли день рождения Васи Коротнёва. Пошли за железную дорогу в березки, мы с Васей, Тая с Майей, ну, и Федька, конечно, куда ж без него! Когда картошка уже почти испеклась, нагрянули нежданные гости. Ну, то есть они и сами не думали-не гадали, что в гости идут, просто гуляли. Володю из пятой школы я пару раз на районных комсомольских собраниях встречала, можно сказать – знакомы. Лизка – та вообще человек известный, про нее даже в «Комсомольской искре» писали как о лучшей вожатой. А двоих, по-моему, только Федька и знает, он вообще всех знает, одного Ромка зовут, другого – Трошка. Они какие-то очень похожие, оба курносые и белобрысые, только Трошка, как Федька сказал, порыжее трошки. Я сначала не поняла, а потом долго смеялась. Вот ведь Федька! Ему бы на радио или в газету. А он до сих пор отмалчивается, куда после школы собирается. Только глаза загадочные делает – дескать, это самая что ни на есть тайная тайна. Не то что Майка. Та сперва на Дальний Восток собиралась, и не только на словах. Большущий чемодан где-то раздобыла, какую-то душегрейку несуразную, хоть в драмкружке купчиху в ней играй. А нынче огорошила – буду, говорит, в Азербайджан проситься, на строительство канала, добровольцы, говорит, не только на войне нужны. Чуть не поругались: она уверена, что все комсомольцы вот так должны – добровольцами. А у меня – мама и Таня. И вообще, если я детей учить хочу, так что ж я теперь и не комсомолка вовсе? Володя слушал-слушал да и вмешался: каждый хорош на своем месте, вот и товарищ Сталин не просто же так сказал, что кадры решают все, а кадры – они везде и всюду нужны, не только на ударных стройках. Нет, мне до Вовки как до агитатора далеко! Мы с Майкой ругаться перестали, она мне, как петь начали, еще и запевать разрешила, а я-то все равно знаю, у нее лучше выходит. Ну да ничего, главное – праздник вышел на славу. Лизка всем венков наплела, и домой мы возвращались похожие на ходячие клумбы, люди на нас оборачивались, а нам было весело, так весело, что даже обидно, как это Васька ухитрился родиться на два дня раньше меня. У меня праздник поскромнее выйдет. Вся надежда на мамин именинный пирог…»
Шурка догрызла горбушку хлеба и вздохнула.
Да, у нее, у Шурки, есть мама и Таня. И хорошо, что их сейчас нет.
– Хорошо, хорошо, просто замечательно, – на неведомо где подслушанный мотивчик пропела она и настойчиво потянула себя за русую, только с утра старательно завитую прядку, мучительно соображая, из чего соорудить веночек для куклы. Пока день, надо что-то делать. И стараться не думать о вечере. Все равно ничего не надумаешь кроме того, что уже решено… Придумала! Нанижем цветные лоскутки на нитку, пестренькие вперемежку с зелеными, – вот и веночек для пока еще безымянной тряпичной куколки в сарафане, сшитом из остатков сатина, что покупали к выпускному. Само-то Шуркино платье обменяли на картошку еще в январе сорок второго. Как раз мама и Таня тогда в первый раз без Шурки пошли – она вроде как простужена была. А при простуде самое главное что? Правильно, тепло. Гансучьи склады так весело горели, что, наверное, самому Собакину в его «будке» жарко сделалось. И об этом тоже есть в серенькой тетрадочке, только не в открытую. Между строк.
Сегодня у Шурки причина уважительная, еще какая: в «Пяти матрешках» спектакль, а «фройлейн Столетофф» – и парикмахерша, и гримерша и костюмерша, как же без нее? Особливо когда сам герр комендант прибыть грозился. Привычка у него такая – грозиться дело не по делу. Хотя все «матрешечники» и так знают: водевиль с участием Ляли Любищенской он точно не пропустит…
…А хороший веночек получается – будто ромашки с клевером и с вьюнками переплелись. Все-таки она, Шурка, – находчивая, да. Вот и маму с Таней очень ловко из дому услала. Правда, соврать на этот раз оказалось мало, пришлось еще и украсть. Остатки картошки, на глазок около трех килограммов, были со всеми предосторожностями зарыты в палисаднике… забавно выйдет, если она еще и прорастет. А что, еще неделя-другая – и настоящая весна настанет. Никогда еще Шурка так не ждала тепла, как в этом году. Раньше оно предвещало каникулы, а теперь… теперь была какая-то отчаянная уверенность: доживем до тепла – будем жить. Доживем, дотянем… Так думалось еще позавчера. А нынче ночь пережить бы.
У мамы на дне корзины, под Танюшкиной шубейкой и двумя пуховыми платками (какое счастье, что уже почти совсем тепло, иначе и менять-то было бы нечего, а к следующим холодам… ай, ну до них ли сейчас!), – припрятанная Шуркиными руками записка.
«Мама, домой не возвращайтесь. Идите к тете Наташе. Как будет можно, я за вами приду».
Только бы они послушались!
…А куколка чем-то на Таню похожа. Даже немножко досадно, что Таня уже не играет в куклы…
Тук-тук-тук-тук! А через три секунды – еще раз: тук!
Свои!
Шурка, не успев связать кончики нитки, уронила куколку, привычно запихнула серенькую тетрадочку в тайничок под подоконником и опрометью бросилась в сенцы, по дороге спотыкаясь о неловко пристроенные кем-то грабли. Ее трясло от напряжения, но все равно промелькнула мыслишка: есть же такие люди, которых хлебом не корми, дай потоптаться по граблям!
Угу, точно – свои… одно радует – не те нынче обстоятельства, чтоб светиться улыбкой. Просто посторонилась – да и ладно, хорошего, как говорится, понемножку.
– Ты чего дожидаешься?
Незваный гость смотрел исподлобья, как и полагается незваному гостю, а потом и вовсе перевел взгляд на свои начищенные до блеска сапоги. Шурке припомнился давний рассказ деда Егора, школьного истопника: старый Собакин, бывало, приказчикам враз расчет давал за грязную обувку, да и головомойки устраивать не ленился, если один другого Прошкой или Мишкой при честном народе назовет, а не Прокофием, там, Семенычем или Михаил Иванычем. Вот и у нового подручные все как один вычищены-выглажены, рожи аж лоснятся, и друг к другу – по званию или по фамилии, непременно добавляя «господин». И стоит сейчас перед Шуркой господин Шитов, попросту говоря, Гришка, винтовочный ремень дергает, будто притомился эдакую обузу на плече таскать, а на что решиться – пока не додумался. Нос с горбинкой; мама говорит – ястребиный. Ну так стервятник – он тоже вроде из ястребов. Или из орлов? Глаза голубые, беззаботные, не сказать – бездумные. Голубой – цвет пустоты. Это уже не мама, это Шурка. Как глянет на Гришку – так и…
– Я тебе вчера говорил уходить? – спросил Гришка тихо-тихо, как будто бы нарочно заставляя Шурку прислушиваться… а может, и вправду нарочно, с него станется. Было ведь такое: с одним дядькой, которого «господин Шитов» застал на улице во время комендантского часа, он говорил таким же вот тоном, чуть ли не вкрадчиво… а потом саданул в спину прикладом.
Приклад глухо стукнул об пол. Гришка уселся – уверенно, по-хозяйски – и неторопливо поднял куклу. Повертел в руках, отчетливо хмыкнул – ерундой, мол, занимаешься.
– Ты какого черта с Федькой и Трошкой не ушла? – и шваркнул Шуркину поделку через выскобленный до белизны стол.
Она подхватила и, силясь унять дрожь в руках, взялась прилаживать веночек поверх кос из пакли. Молча. «Вот, Майечка, я в добровольцы и попала. Хорошо, если не как кур в ощип. Только Гришка – последний, кому об этом знать надо».
– Ты чего, до сих пор не поняла? – Шитов встал, подошел, навис. – Витька, будь он в городе, тебе то же самое приказал бы. – В его голосе прорезался угрожающий клекот. – Сегодня Тайку с Майкой взяли и Володьку.
Через приоткрытую форточку тянуло прелью и дымом: кто-то из соседей жег у себя в палисаднике прошлогоднюю листву.
– Мать где?
Шурка неловко пожала плечами, боясь выпустить кончик нитки… как будто больше нечего было бояться.
– В общем, так, – Гришка пинком пододвинул к ногам Шурки корзинку, – Живо собирай какое-нибудь барахло и пошли, до Огородной я тебя провожу, а дальше бери ноги в руки – и к дяде Леше. Расскажешь ему, что да как…
– А ты? – Шурка хмуро зыркнула исподлобья.
– Не пропаду как-нибудь.
Да кто бы сомневался!

+1

4

– Ну! – Шитов быстрым оценивающим взглядом знатока прошелся по комнате (угу, не даром собакинцев народ наградил прозваньем «Что Плохо Лежит»), быстро встал и, рывком открыв шкаф, принялся швырять в корзину мамины ботики, Танюшкину кофту домашней вязки, пару вышитых полотенец из бабушкиного еще приданого… мама все жалела, память.
Шурка, подчеркнуто не глядя на него, вертела куколку на вытянутой руке, любовалась. Наконец выцедила:
– Мне сегодня саму Ляльку Любищенскую причесывать, куда ж я вот так вот сорвусь?
– Дура! – через плечо бросил Гришка, старательно прикрывая полотенца газеткой «Новый день». На фото – Мишка Кочергин стоит руки в брюки на фоне музейной полочки с расписными самоварами, подпирает головой тяжеленные буквы заголовка «Новая культура – путь в завтрашний день». Любопытно все-таки, почему они с упертостью попугая из зоосада повторяют эти самые слова – «новый» и «день»? Может, потому, что чуют: получат-то они по-старому, наповал, аж самим чертям будет тошно. Да и ночей наших боятся до дрожи в поджилках…
«Как сейчас Мишка-то?»
Не думать! Не думать ни о чем, кроме того, что перед глазами! Что это у куколки на лбу?.. Пятнышко какое-то красное…
– Все, насиделась. Давай, подъем, – Шитов не повысил голоса, но Шурке стало ясно: была бы сейчас винтовка не у стены, а у Гришки в руках, точно двинул бы прикладом. И еще она поняла: на лбу у куклы кровь… да, точно, вот – палец порезан. Ниткой, что ли? И как это не заметила? А Шитов, как назло, ухватил именно за эту руку, да цепко так, не вырвешься.
Прель и дым…
Они были уже в сенцах, когда в дверь начали ломиться, крючок судорожно задребезжал о скобу. Шурка смотрела на крючок. Даже тогда, когда в сенцах невозможно стало ни протолкнуться, ни хотя бы повернуться – четверо вооруженных мужчин, считая Шитова, да сама Шурка, – она продолжала смотреть поверх чьего-то плеча на крючок, только на крючок. И не уступала дорогу. Быстрее всех надоело ждать толстощекому Хомяку.
– Ну что, р-рыбонька моя, я ж тебя предупреждал – попадешься дурр-рища, – радостно прорычал он, втаскивая Шурку в кухню и толкая на табурет. – Ну что, братва… тьфу ты, пропасть! господа полицейские, танцуем от печки?
К печке он, конечно же, не пошел – шагнул прямиком к комоду, начал выворачивать ящики, забренчал ложками-вилками.
– Хома, кончай дурью маяться, успеется! – прошепелявил незнакомый сморчок в кителе будто с чужого плеча и ожесточенно поскреб затылок, сдвинув пилотку чуть ли не на нос. – А ты чего встал столбом? – пилотка переехала на левое ухо, круглая башка повернулась вправо, к Гришке. – На чай, что ль, зашел? Девку в «будку» доставить велено, нехрен прохлаждаться.
– А кто прохлаждается? – лениво протянул Хомяк. – Вторые сутки не спим, умаялись, как… – и выдал длинную заковыристую фразу, наполовину из таких слов, каких Шурка отродясь не слыхала, хоть и выросла в рабочей слободе. – …и ты хочешь, чтоб я без сувенира ушел? Во! – в воздетой руке тускло блеснула старая серебряная ложка, Шурка краем уха слыхала, что ее маме на крестины подарили. – Молодой, ты чаю попил, не? Теперь работай давай, – он дернул головой в сторону Шурки.
В эту секунду звонко разлетелось выбитое прикладом стекло. Гришка больно дернул Шурку за локоть, через мгновение она вскочила на ноги уже в палисаднике, пружинисто оттолкнувшись от куста жасмина. Кровь стекала с рассеченного осколком лба, заливала глаза.
У калитки уже ждали.
Ногу на кривой ствол яблони – и через забор!
На той стороне ее подхватили. Она ухитрилась обернуться – жаль, не вывернуться! – и увидела круглоголового сморчка, пилотка на затылке, взгляд чуть ли не сочувственный, тонкие бледные губы искривлены в усмешке.
– Хомяк, связать ее, что ль, для верности, ась?..
…Мама рассказывала, что раньше на свадьбе связывали руку жениха с рукой невесты красивым полотенцем – на верность. А эти… Додумались же, гады… бабкиным рушником!
Хомяк, конечно же, вернется, одной ложки ему мало. Только бы не нашел тетрадку… только бы…

+1

5

Цинни написал(а):

ни одна уважающая себя АИшка таких попаданцев не потерпела бы

Почему?
И кстати... Что-то я ни разу не встречал не уважающих СЕБЯ АИ... Кого-кого, а СЕБЯ все АИшки уважеют. Вопрос - всегда ли обоснованно? Так что вот  не нужно, пожалуйста, кокетства в этом вопросе...
А текст - текст ХОРОШИЙ!!!
Как сказал один добрый Пёс из советского мультика по сходному поводу: "Вкуснее - не надо. ПОБОЛЬШЕ БЫ ВОТ!!!" (С) "День рожденья бабушки"

+1

6

Глава 1

Наскальную живопись придумали первобытные хулиганы. Это в учебниках и прочих книжках пишут – неистребимая тяга к прекрасному, бла-бла-бла. Приукрашиваем действительность, как новогоднюю елку, а потом чувствуем себя по-детски несчастными, когда она, действительность эта самая, осыпается, остаются голые ветки и ошметки мишуры. И где-то у самой макушки – испуганная девочка Снегурушка, проще говоря – правда-истина…
Стоп! В какие дебри ты полезла, а? С чего бы вдруг?
То-то и оно, что вдруг. Случайное впечатление: перед тобой покачивается спинка сиденья, на коричневом кожзаме черным маркером уверенно начертано: «ЗОЖ – фигня и ложь!»
Знакомая аббревиатурка. Настька, как в Дом детского творчества работать устроилась, этим самым здоровым образом жизни всех достать успела до нездорового хи-хи, ее там какую-то программку припахали делать… тоже, разумеется, имеющую крайне мало общего с реальностью, наблюдаемой, осязаемой, обоняемой и тэ дэ… «Терпи, дух, дедушкой будешь!» – ободрял чахнущую над бумагами Настурцию Юрка Татарин. Получалось тоже насквозь фальшиво…
ЗОЖ-ж-ж… Как циркуляркой по нервам. Но расшифровка еще отвратнее. Хотя бы потому, что градус брехни зашкаливает. Вот при дедах никакими ЗОЖ и прочими монстрами детвору не пугали, зато были ОСОАВИАХИМ, нормы ГТО, парады физкультурников…
«ЗОЖ – на нож», – это чуть ниже, шариковой ручкой, буквы как пьяненькие. Вот они, чаяния народные!
И некая Сандра Аркадьевна Белокозельцева двадцати одного года, русская, блондинка, ай-кью, если виртуальный тест не польстил, 121, – тоже вполне себе народ. Ибо здоровый образ жизни мало совместим граммами с тремястами (минимум) красного вина и граммами ста пятьюдесятью (максимум) водочки под салат из выращенного в неволе чахоточно безвкусного зеленого огурчика и краюшку хлеба. Татарин непременно подколол бы: Сандра пьет «Массандру»… Хотя нет, для азиатской его души это простовато и недостаточно чернушно. Вот насчет того, что напиваться на утреннике совестно, прошелся бы точно. А что, она виновата, что ли? У Алинки вечером поезд, человека, между прочим, малая родина настойчиво позвала. Так что ж теперь, ее днюху не праздновать, хотя бы и экспромтом?.. Ха, когда Татарин заводит бесконечную унылую песню о том, сколько любителей экспромтов их бригада экспромтом же в больничку доставила, это даже познавательно! И вообще, Сандра любит Татарина! Не только под пьяную лавочку, но и во всякие там дни сомнений и тягостных раздумий, и даже тогда, когда он нудит и читает мораль… одним словом – всегда-всегда!
Павильончик остановки оклеен объявлениями о гастрольном концерте певца, имя которого Сандра припоминает не раньше, чем успевает прочесть, а вот черты лица с выраженной татарщинкой – очень даже знакомые. Более возрастной двойник Татарина… бывает же такое!
Что-то он сегодня из головы не идет. Запропал – вот и не идет. Люди говорят, незваный гость хуже татарина. Ну так это же ж определенно! Татарин – это всегда здорово, и пофиг, что в девяти случаях из десяти он заявляется без предварительного звонка, сопровождая свой торжественный выход а-ля чертик из табакерки каким-нибудь не в меру жизнерадостным мотивчиком. «Счастье вдруг… тра-ля-ля… в тишине постучалось… пам-пам… в двери! Неужель ты ко мне? Ну дык а к кому же?»
Представилось: вот она подходит к дому, а Татарин, живой, здоровый и нахальный, сидит себе на лавочке за кустом пожухлой сирени, вроде как в засаде, но так, чтобы Сандра его точно не проглядела. «Эх, давно я чтой-то не был в греческом зале – в греческом зале», – нарочито гнусавит он и, на радость всем окрестным старушкам, дворовым и заоконным, кидается лобзать Мышь Белую.
Мышь Белая – оно, конечно, громоздко, а урезать прозванье до просто Мыши Татарину понты не велят (а понты у него такие, что настоять на своем им раз плюнуть). Так что…
«Привет, Бээмдэшечка!» – руки раскинуты, будто крылья ветряной мельницы.
«Молодой человек, это вы мне?» – ловкий уход от объятий.
«Доработалась, мать, – сокрушенное покачиванье головой, – себя не узнаешь! Бэ эм дэ – Белая Мышь Декоративная, чего непонятно?»
«А с чего это, – шумный выдох, – декоративная?»
«А чо, тебе никто до сих пор не говорил, что ты красивая? Охохонюшки! Вынужден с печалью в сердце и смятением в уме признать: все мужики – козлы!»
«Не скатывайтесь в пошлость, Юрий Владимирович! И вообще, прозвище какое-то… с женщинами легкого поведения почему-то ассоциируется».
«Бээмдэшка – легкая?! Это ты моему бате, который в период бурного романа с теми бээмдэшками грыжу нажил, скажи, вступи добровольно в ряды врагов народа. И вообще, он всегда твердит: бээмдэшка – подруга верная. Так что гордись!»
И не поспоришь. Хотя спорить с Татарином – это что-то! Впрочем, если заранее смиришься с тем, что главное не победа, а участие, даже удовольствие получишь, факт. Побеждать удавалось одной только Ксю, да и то по очкам. В том смысле, что когда Татарин окончательно ее доставал, раздавалось грозное: «А по очкам?!» Потом он, в тщетной надежде проскочить в военное училище, разорил предков на операцию, но на медкомиссии его все равно завернули… или правильнее сказать «тем паче»?
«Если по пьяни ты ищешь нужное слово, значит или водки было мало, или ты Сандра». Еще одна сентенция Татарина. А что, у каждого свое жизненное предназначение. У кого-то – старательный поиск приключений на табуируемую в письменной речи часть тела (только бы не нашел! ну пожалуйста, пусть не найдет!), у кого-то – не менее старательное рытье старых бумаг в поисках пресловутой истины (ау-ау, Снегурушка, ау-ау, подруженька!) и подбор самых правильных слов, чтобы донести ее до слушателей.
«В греческом зале – в греческом зале… мышь белая!»
Вход в логово Белой Мыши выглядел необычно. Проще говоря, дверь была гостеприимно распахнута настежь.
Первая мысль: «Ой, мамочки!»
Вторая: «Может, стряслось чего?» (На случай всяких житейских подлянок, сантехнических и не только, Сандра давным-давно вручила дубликат ключа баб Любе, шустрой пенсионерке с тяжелым педагогическим прошлым.)
Третья: «Баб Люба дверь прикрыла бы», и тут же: «А может, проветривает? Что же тогда там…»
Обычная Сандра кинулась бы названивать маме, испуганно и смущенно скрестись к соседям и даже, еще больше конфузясь и мучительно собирая вдруг рассыпавшиеся и раскатившиеся по темным уголкам сознания слова, набрала бы заветное «02». В одиночку в квартиру не сунулась бы ни за какие коврижки… да что за коврижки! За первое издание мемуаров прославленного партизанского командира Дементьева – и то не сунулась бы!
Но сегодняшняя Сандра отличалась от обычной почти на сто пятьдесят граммов водки и более чем на триста – красного вина. С учетом массогабаритных характеристик вместилища выходило аккурат вровень с отметкой «до хрена».
Вдобавок – день на дворе, сквозь дверной проем солнечный свет сочится, бледненький, октябрьский, но все едино – свет. Откуда-то тянет дымком – не отталкивающе, уютно так, словно листву жгут…
И она пусть не бесстрашно, но вполне решительно шагнула через порог.
И упала.
Не вперед и не вбок, а вниз, будто мягко съехала с невысокого холма по мокрой траве.
Ее никто не бил и сама она ни обо что при падении не ударилась, да и боли никакой не было, но сознание растеклось жидким киселем, и…
И ничего.
Просто ничего – и все.

+1

7

* * *

«Макарыч, принимай аппарат! Махнул не глядя!»
Юрка давно отрепетировал классическую фразу до совершенства, но возвращался к ней снова и снова, предвкушая эффект от своего внезапного появления. Вон, и нежно-зеленый гаец, со скучающим видом прогуливающийся вдоль желто-буро-зеленых придорожных кустиков, завидел Юрку – и чуть не растянулся на ровном месте… Не, молодчага, устоял, незапланированная трансформация в «лежачего полицейского» не состоялась.
– Я не превысил, нет? – спросил Юрка у радара и сделал ручкой.
И украдкой обернулся, чтобы убедиться: ну да, все ожидаемо, гаец пристальным и тоскливым, то ли антилопьим, то ли пенелопьим взглядом провожает бритоголового камуфлированного обалдуя на незарегистрированном транспортном средстве.
Холерического нрава кобылка Ласка, не то грязно-белая, не то светло-серая, вела себя, как и подобает провинциалке из беспросветно глухой глуши: шарахалась от каждого автомобиля и даже на светофоры косилась с подозрением. Юрке приходилось прилагать немалые усилия, чтоб не сверзиться с седла. Завтра, небось, мысль не то что о лошадиной спиняке, но и о привычном мягком кресле будет вызывать отвращение. Только это – завтра. А сегодня Юрка праздновал осуществление детской мечты. А раз мечта детская, то и держаться за нее полагается двумя руками, и хвастаться полагается не перед кем-нибудь, а перед друзьями детства, ага?
Бээмдэшка, конечно, заругается, что от него столько времени ни слуху ни духу не было, может, даже всплакнет. Ксю восторженно поцокает языком, нарочито не глядя на Юрку, зато со всех сторон оглядывая Ласку, и немедленно потащит всех кататься… хотя бы по двору… а лучше – во-он до того перекрестка… ой, нет, давайте до лесочка, ну пажалста-пажалста-пажалста! При этом в седле, разумеется, будет она и только она, как большой специалист, потому как байкер. Все остальные пусть подтягивают нормативы по легкой атлетике и благодарят Ксю за деятельную заботу об их здоровье. Хотя есть и другая перспективка: Грач настоятельно затребует рассказ о Юркиных похождениях и, оккупировав пресловутое кресло, примется слушать с видом знатока, важно комментировать и шикать на девчонок, едва кто-то из них попытается влезть в разговор. А потом предложит – будто рублем подарит – аж десять минут в своем утреннем ток-шоу. Тема-то – на пике популярности. И Юрка его, конечно, пошлет, ссылаясь на детский страх перед током. Грач, конечно, свой парень, но перестает адекватно соображать, едва вспомнит о своем драгоценном шоу. До драки дело не дойдет, за это заранее можно сказать спасибо миротворице Настурции. Она, конечно же, очень вовремя примется допытываться, что хотя бы относительно съестного осталось в холодильнике и в кухонных шкафчиках, и, разумеется, потащит в стирку вполне еще чистую камуфлу.
Но в первые секунды все они обалдеют совершенно одинаково – и это будет момент наивысшего Юркиного торжества…
Приятно все-таки, когда тебя, пусть и не спросясь, в конкретные такие герои записали. Пока Юрка был только в меру раздолбаистым племяшом, дядь Коля берег от него Ласку, как сказочного коня златогривого, разве что на сигнализацию из гирлянды драгоценных бубенцов средств не наскреб, ладить же таковую из консервных банок ему возраст, далеко уже не тимуровский, воспретил. А как преодолена была означенная грань и племянник делом доказал, что способен уже не только на осмысленную безобидную шалость, но и на бессмысленно-отчаянное деяние с далеко простирающимися последствиями, старший из Савеловых, в противоречие формальной логике, торжественно вручил ему самое ценное свое достояние. Порывался в нагрузку осчастливить еще и ключом от дома, где деньги лежат (дня эдак три по получении пенсии; то, что остается к четвертому, назвать деньгами не осмелится даже самый анекдотический оптимист), и пришлось Юрке с особым цинизмом продемонстрировать старику, как легко и непринужденно отпирается замок с помощью отвертки… английской булавки… забытой на завалинке металлической штуковины неизвестного происхождения… Дядя настолько впечатлился, что напрочь позабыл о намерении созвать соседей и представить им Юрку уже не в качестве «ушастого дуралея, который у Тимониных скирду спалил и в посадку сдернул», а в качестве самого что ни на есть настоящего участника самой что ни на есть настоящей войны.
Война была настоящая. Такая, какой она и должна быть за пределами игр и комиксов. Юрке всегда думалось, что он представляет себе войну правильно, без киношного приукрашивания и новостной нарочитости. Но, как оказалось, не войну он себе представлял, а себя на войне, отличаясь от чумазого пацана с фанерным автоматиком лишь ростом да объемом мозга. Отличие не такое уж и значительное, дополнительных бонусов не предусматривает.
Отпускничок с понтами («Есть театр драматический, он, типа, отражает правду жизни и все такое, а есть театр анатомический, и он… ну, вы понимаете. Так вот, в драматическом я года три не появлялся, а в анатомический крайний раз третьего дня забредал») – неумелый, прямо-таки фанерный солдатик с настоящим автоматом (тут было уже не до слов, да и на дела не слишком-то везло) – один из многих, «кто там был» (можно и порассказать, да только не прет оно как-то). И вот снова – просто племяш дяди Коли, а вокруг – деревенская идиллия, слегка неряшливая, но спокойная и незыблемая… вот что здорово! Дымы на горизонте – они от костров, от обычных осенних костров по краю поля. Хатки покосились от времени… всего лишь от времени, и это – вот чудеса-то! – трогает чуть ли не до слез.
«Поклон родному порогу!»
«Гав-гав-гав!»
«Ты чего, Тишка, морда твоя бандеровская, совсем сбрендил? Гляди, на кого тявкаешь!»
«Хрю-хрю-хрю!»
«Прометеюшка, сокровище ты мое шестипудовое, ты таки меня дождался?! Я знал, я верил! Твой вечно голодный орел вернулся и с прежней страстью претендует на твои субпродукты…»
Юрка сперва думал остаться у дядьки на выходные, аккурат до конца своего отпуска. Но уже к полудню, помаявшись, помявшись и скомканно простившись с дядь Колей, отбыл в направлении города, в некоторой степени ощущая себя д'Артаньяном и в очень значительной – фанерой над Парижем.
Проболтавшись в седле два с лишним часа, въехал в пределы главного очага областной культуры, давно и безнадежно претендующего на звание одного из светочей культуры всероссийской. А на душе по-прежнему кошки скребут. И дымом тянет… Юрка только сейчас сообразил: едва уловимый запах дыма никак не желает с ним расставаться, тянется, тянется, как жвачка, прилипшая к штанам первоклашки. И намерения – вроде бы ясные, как этот вот денек, а так и подмывает учудить что-нибудь эдакое. Настолько эдакое, чтоб выходка с Лаской усохла до размеров обычной детской шалости.
Кобыла, словно подслушав мысли непрошеного пассажира и жутко оскорбившись, резко осела на задние копыта. Юрке отчаянно не хотелось ни летать, ни пахать, он ухватился за луку седла, как утопающий за соломинку… и не упал. И Ласка в следующее мгновение образумилась. Образумилась – да не успокоилась: вперед шла еще неохотней, чем прежде, прокладывая себе путь сквозь воздух, будто ледокол сквозь льдины, и тревожно всхрапывая.
Юрка точно знал, что налево – поворот на ипподром. Но привычный знак с окрашенной серебрянкой фанерной двойняшкой Ласки исчез. Вообще исчез, вместе с неподъемным (Юрка по юности и дурости лет испытывал) бетонным постаментом…И с каких, черт подери, пор тут вместо асфальта грунтовка?!

+1

8

* * *

Вж-ж… Тудух-тудух. Вж-ж…
«Революционная езда – час едешь, два стоишь». А какая красота была бы вечерочком да с ветерочком: вжж-жжжжж!!! Желто-черный Вольтанутый Шмель радостно устремляется к светящимся тычинкам далеких фонарей, напрочь игнорируя ближние. Шмель – он ведь похож на свою хозяйку. И отнюдь не только потому, что нынче она напялила любимую черную кожанку поверх дареного вырвиглазисто-желтого полувера. Нет, ей по жизни подавай такое, до чего фиг дотянешься. И обоим нравится эпатировать: он ни разу не заглох в городе, всегда выбирает для спокойного отдыха под аккомпанемент хозяйкиной брани пустынные участки шоссе и время после полуночи, а она… да что и говорить, она даже на скорости ухитряется поглядывать по сторонам, чтобы убедиться: прохожие и водилы не ленятся вознаграждать их с Вольтанутым старания не вполне цензурными определениями. Слов, конечно, не разберешь, но все понятно. Увы, сейчас встречные-поперечные лишены зрелища, а они со Шмелем – не в меру восторженных оценок: в середине дня по городу фиг полетаешь.
Ксю сегодня с удовольствием пролеживала бы диван до самого вечера, нахально пользуясь выходным и доставшейся в наследство от папаши способностью сказать решительное «нет» жестким планам (в народе сей психологический феномен носит незамысловатое название «пофигизм»). С удовольствием – это значит зарядив в плеер диск с самыми кровавыми вампирскими анимешками из немалой своей коллекции, вооружившись пультом и заранее озаботившись, чтобы гренок с чесноком хватило с избытком. А уж ве-ечером…
Ее сдернула с места эсэмэска от Ганса. И как это у мужиков язык поворачивается про женскую логику анекдоты травить? Вот яркий образчик логики мужской: позвонить бывшей гордость ну никак не позволяет, а написать почти истерическую эсэмэску – дескать, надо срочно встретиться – это вполне в пределах нормы… непостижимо! Но она перед Гансом вроде как виновата, а Ксю-сан умеет признавать свои ошибки.
«Слабовато сказано – признавать, – уточнил внутренний голос с Юркиным ехидством. – Да ты их коллекционируешь, как мульты японские и всякие байкерские примочки!»
Все-таки Юрка, что бы он там сам о себе ни думал, – правильный и… западный, что ли, хоть и Татарин. А Ксю-сан – восточная, ей – обе стороны, и светлая, и темная. Татарин ищет истину, уступая в маниакальном упорстве разве что Сандре, а Ксю бесконечно движется к пределу, все равно в какую сторону. Как-то они по приколу проходили по Ксюхиной студенческой тетрадке один тестик. Препод, помнится, уверял, что выбор той или иной геометрической фигуры может многое рассказать о характере человека, Ксю скептически кривилась – и не таясь разгадывала судоку. В итоге вместо ключа к тесту в тетрадке обнаружилось что-то вроде вконец проржавевшей отмычки, и Ксю, махнув рукой на потуги кабинетных умников объяснить необъяснимое и переврать очевидное, изложила суть по-своему. «Ты вот, далеко идущее последствие ига, выбрал треугольник. Это и есть твоя жизнь – вон она, сияющая вершина, к ней полагается идти, брести, ползти. А я выбрала круг… колесо. В общем-то, кто бы и сомневался!»
Ксю-сан никогда не сомневалась. Ни тогда, когда, изображая пиратского капитана, крутила кое-как присобаченную к плоту имитацию рулевого колеса (их тогда, всех пятерых, унесло на середину реки и за ними пришлось снаряжать самую настоящую спасательную экспедицию… вот здорово-то!). Ни тогда, когда впервые усаживалась на Вольтанутого Шмеля, купленного в кредит под грабительский процент (но Шмелюшка того стоит! от фары, что ярче ста тысяч солнц, до надписи готическим шрифтом: «Там, где мы ездим, даже волки спать боятся»; буковка «п» в слове «спать» преизрядно кривовата… это чистюля Настурция расстаралась, смягчила – а заодно и изуродовала - формулировку). Ни даже тогда, когда (единственный раз в жизни, чесслово!) попробовала «колеса», ибо правильнее узнавать жизнь по испытанному на собственной шкуре, а не по вычитанному в Википедии.
И делая выбор между белым и черным, тоже не сомневалась – уверенно выбирала красное.

Красный свет – прекрасный свет!
Разогнался – и в кювет.
И лежи себе на дне,
Посылай привет родне.

Замечательная дорожная песенка. Вдвойне… нет, втройне замечательная потому, что рокочущий голос Вольтанутого Шмеля скрывает отсутствие голоса и слуха у его хозяйки. И на нотацию не нарвешься: Мыша и так слишком часто стала повторять, что Ксю играет со смертью. По ходу, у нее, у Мыши, маниакально-депрессивный психоз развивается на почве того, что она в разы больше копается в судьбах мертвых, нежели общается с живыми. Сколько Ксю ее знает – лет пятнадцать… ага, точно, как раз в сентябре сравнялось, столько он родимый и развивается. А избавь Мышу от него – и той Мыши, которую все они знают, не будет. Это ж ведь не то же самое, что отвадить от нее красавчика с выраженными замашками будущего домашнего тирана. Тут ей вряд ли шибко полегчает. Так что обзовем психоз профессиональной деформацией и на этом успоко…
Успокоишься тут, как же! Каждая потенциальная груда металлолома о четырех колесах так и норовит оттереть бедняжку Вольтанутого к обочине! И на этом вот светофоре можно было бы проскочить, если б не подрезали… и кто! типичнейшее блондинко на идиотской божьей коровке!
Ксю гипнотизировала взглядом светофор, пила теплую минералку из мятой бутылочки – и наливалась злобой к Гансу. Что за стих на него нашел – назначить встречу в мотеле? Голливудщиной разит. Интересно, спецэффекты будут? Или одна только заунывная текстовка? Если так, то Ксю, пожалуй, предпочтет Болливуд. Ага, и спляшет Гансу, и споет об ушедшей любви. А что, отсутствие слуха и голоса – тоже бонус, если правильно восполь…
Вж-ж-ж… Уф-ф, тронулись помаленьку. Драйв по-прежнему убогий, зато кайфа прибыло – а всего-то и нужно было вообразить, как от нефиг делать томится там, в мотеле, Ганс. Тем паче что опоздания действуют на его интеллигентские нервы, как кока-кола на ржавчину.
Картинка, нарисованная воображением, так понравилась Ксю-сан, что даже вырвавшись на оперативный простор, сиречь на загородную трассу, они со Шмелем продолжали тащиться на поражающей байкерское воображение скорости шестьдесят кэмэ в час. И Ксю ни за что не позволила бы стрелке спидометра перевалить за эту цифру, если бы их не нагнала сирена. Не успела Ксю обернуться, как рядом с ней проскочила пожарная машина, следом – еще одна. Отчетливо потянуло гарью и жутью. Пришлось остановиться. И сделать над собой усилие, чтобы сообразить: первое – почудилось. А вот второе… второе будто из детства донеслось.
Ксю глубоко вдохнула свежий – все-таки свежий! запах выхлопов не в счет – воздух.
А выдохнуть уже не смогла.

+1

9

* * *

«Доброе утро, товарищи! Привет, друзья! Хай, пиплы! С вами снова Даниил Грачев, и это, без сомнения, замечательная новость. За окном – понедельник, семь сорок пять по московскому времени, и это, увы, не самая лучшая новость».
Тут следует выдержать паузу, давая возможность сонным, а то и похмельным землякам проникнуться драматизмом момента.
«Плюс четыре сегодня обещают синоптики, но пока термометр показывает только плюс один. Утро, как утверждал классик и как вы можете наблюдать сами, туманное, утро седое, нивы печальные… Вы не поверите, как раз в эту минуту мимо окон нашей редакции проехала белая «Нива», и вид у нее действительно весьма печальный».
Снова пауза. Каламбурчик, конечно, не первой свежести, но удачный… да и многие ли постоянно слушают местное радио в такое время?
«Признайтесь, друзья, кто из вас не мечтает вырвать у судьбы хотя бы еще полчаса сна, даже если вам предложили бы укрыться от проблем в логове тысячелетнего вампира, оплатив кратковременный постой кровью по самому грабительскому тарифу?»
И с низкого вибрирующего без разбега перепрыгиваем на бодренький речитатив.
«Однако тысячелетние вампиры, как мне подсказывает наш редактор, с давних пор компактно проживают лишь в столице. И тоже, надо полагать, понаехавшие, поскольку первопрестольная, как известно, до своего личного миллениума пока не дотянула. Ну а наш город может по праву гордиться молодым, полным творческих сил и совсем не боящимся солнечного света Алексом Вампиром. И прежде чем мы вернемся к разговору о классике, в эфире Алекс Вампир с новой песней «Кровавое солнце живых»! Оставайтесь с нами!»
Побольше восторга, побольше. Тут уж никак не переборщишь… Этот песняк успел достать Даньку еще на этапе написания. Но Леха Иванушкин – типа друг, раз. И два: все равно его готический рэп с псевдонародными подвывами под три аккорда в припеве протолкнут куда надо… ну, насколько длины и скользкой мохнатости лап хватит. И радио «Гнездо» – даже не первый этап большого пути и вовсе еще не начало раскрутки, а только легкая моральная поддержка. Клан Иванушкиных – он, конечно, сила, отец Алекса рулит в управлении культуры, оба дядьки где-то в градостроительстве, но до тысячелетних московских вампиров от шоубиза им далеко. Так что в столицу, рупь за сто, не влетит на черных крыльях готики, преодолевая сопротивление попсы попроще, брутальный Алекс Вампир, а въедет на ледянке из корочек какого-нибудь Союза композиторов или Союза писателей выдурившийся из провинциальной богемы чиновничек Алексей Борисыч Иванушкин. А пока – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы институт закончило да по кабакам меньше шарилось.

+1

10

Перед мысленным взором Даньки, как не преминул бы написать какой-нибудь застрявший в «золотом веке» романист, тут же возник уютный трактирчик с заманушным названием «Радость купца»: шпалеры под шелк, солидный, как цыганское надгробье, темный стол и лавки ему под стать, поднос – кажется, даже взаправду мельхиоровый – с исходящей паром вкуснятиной в горшочке и аутентичным историческому штофом зеленого стекла. Ежели не врать, стимулирование творческого процесса было куда приятнее результата. Да и возможности благодаря дружбе с Алексом открывались… ну, не сказать чтоб соблазнительные, однако же… Что там доморощенные орнитологи говорят про журавля и синицу? То-то же!
Только вот почему-то никто не посчитал нужным заранее предупредить о паскудной привычке журавля как-то враз, без долгих прощальных слов и прочих сантиментов, усыхать до синички. В тот же понедельник, в смысле послезавтра, вслед за вампирско-негритянским бубнежем в эфир пойдет записанное нынче между утренним опохмелом и ланчем быстрого приготовления интервью без пяти минут классика, которого Данька когда-то в школе обзорно проходил в ряду прочих современников, а воображал и вовсе чуть ли не равным Пушкину. И с трудом мог представить себе, что этот вот небожитель из года в год запросто ходит по тем же обычным, даже ему, Даньке, уже изрядно поднадоевшим улицам. А уж чтоб запросто сидеть с ним за шатким столом в заваленном останками старой аппаратуры полуподвале и писать беседу на страхолюдный диктофон, перетянутый изоляционной лентой, будто матрос – пулеметными… это вообще из сферы фантастики. Однако ж оказалось реальней реального. А вот фантастику, как выяснилось, мэтр на дух не переносил, не надо было при нем и заикаться про аишки… Но нельзя признать, громил их старичок как римский стратег – не в меру диких пиктов. Гвозди бы делать из этих людей… хотя бы для того, чтоб забить, наконец, в гроб производственного романа.
Даньке обидно было за любимые аишки, и надоело слушать нудного деда, и эти грязно-синие стены надоели, домой хотелось … хотя бы домой, раз уж насчет кабака сегодня несрастуха. Но он улыбался самой потасканной из голливудских улыбочек и с любезностью профессиональной кокотки продолжал задавать вопросы, вполне уместные, а иногда даже слегка остроумные. Нет, на то, чтобы перестать быть романтиком радиожурналистики, ему с лихвой хватило полутора лет. Но с его образованием иную работу хрен найдешь, что же до перспектив… когда еще удастся пройти по мосту, который он несуетливо ладит на сваях дружбы с Иванушкиными? Это к славе надо кавалерийским наскоком… не забывая о том, что куда верней голову безвестно сложишь. Идеалисты, вечные школяры, конечно, ставят знак равно между славой и успехом, их ведь так научили. Но едва включается собственная думалка, сразу доходит: успех – нечто такое, чем можно гарантированно воспользоваться при жизни. И верх глупости рушить пусть временный и убогий, но обжитой домишко, когда мост еще не достроен. Мэтр, вон, при всех его красивых лозунгах тоже нифига не энтузиаст, всякие стипендии и премии исправно получает. Ну, и губернатор его любит, вроде даже студентом его был во времена оны, в сети Данька по этому поводу ничего не нарыл, но знающие люди просветили. Так что формула та же: побольше восторга, кашу маслом не испортишь. Это не хорошо и не плохо. Это профессионально, только и всего. Что же до испорченного выходного… ну так мы не можем ждать милостей от природы, все в наших руках и так далее. Можно позвонить Милке… но не нужно, иначе до получки потом наверняка не дотянешь, и родительские дотации нифига не спасут отца русской демократии. То ли дело Алекс… Платит без разговоров за всю компанию, да и Милка на горбоносого бескрылого вампирюгу стопудово не поведется: он, Данька, спасибо предкам, – архиудачный экземпляр ариославянина… ну, и за словом в карман не лезет, хоть рэпа отродясь не читал.
Ну что ж, любимая тахта – пусть и не равноценная, но вполне сносная замена Милке, а ежели присовокупить баклагу темного пива и боевичок с пострелушками…
Настроение как-то резко улучшилось, и Данька, быстро и цепко, как полагается киногерою, охватил взглядом пустой коридор, нырнул за выступ стены, уходя с линии воображаемого огня, и, сложив руки с оттопыренными пистолетиком пальцами, «выстрелил» в полумрак. Конечно, без выразительного «тудух!» кураж не тот, но вдруг за одной из дверей притаился вполне себе настоящий коллега-трудоголик, давно разучившийся мечтать о чем бы то ни было, кроме эфира и пива? В голове Даньки первое и второе мирно уживалось с такими вот сценариями. Кабы за приключенческие книги пристойно платили, он давно подался бы в писатели… гы, и однажды тоже давал бы интервью, а какой-нибудь молодой, но борзый журналюга маскировал бы любезной улыбкой тривиальную мысль: придушить бы прям щас этого бородатого сморчка, чтоб больше никто с ним, занудой, не мучился… Эх, не надейся, Даниил Симоныч, тебе по жизни если и не бегать резвым кабанчиком в поисках сенсации, то творить эту самую сенсацию прямо в студии. В общем, Данила-мастер, как хошь извернись, но чтоб в понедельник, в семь сорок пять по Москве, каменный цветок был, во всей красе. Отрабатывай радости будущих выходных – новый DVD-привод и неизменные две баклаги пива.
Чередуя эти приятные мысли с не менее приятными вариациями вечного сюжета «как наш герой всех вражин поборол», Данька дотрюхал на старчески неторопливо трамвайчике до родной остановки, заглянул в местный гибрид круглосуточной палатки и универсама, и, нагруженный пятилитровой радостью немецкого бюргера и русского пролетария, неторопливо двинулся домой. Где-то поодаль, и не разобрать толком, где, кто-то жег костер… эх, к жидкому богатству еще бы и шашлычка! Но придется довольствоваться жареной колбасой. Тоже неплохо!
Нормальные герои всегда идут в обход, а вот воображаемому не возбраняется ни через пропасть по хлипкой веревочной лестнице, ни через ручей, громко именуемый краеведами речкой Пересыханкой, по склизкой кладинке.
Доска переломилась, когда Данька был аккурат на середине.
И упал он – неудачней не придумаешь. Физиономией в грязную жижу. Долго и старательно отплевывался и протирал глаза. И озирался в поисках баклаги с неведомо откуда взявшимся ощущением, что потерял куда как больше. Не нашел.
Зато нашли его.

+2

11

Присоединяюсь ко мнению уважаемого Краскома. Текст - хороший.
Но вот одно "зацепило", "шкрябнуло":

Цинни написал(а):

солидный, как цыганское надгробье,

М.Б., найти другой эпитет к надгробью?
Например:
"солидный, как надгробье сытой сволочи"?

Впрочем, все на усмотрение Автора.

Успехов!

0

12

Сын Игоря написал(а):

М.Б., найти другой эпитет к надгробью?
Например:
"солидный, как надгробье сытой сволочи"?

Далеко не все цыгане - "сытые сволочи". Хотя сволочи есть, конечно.
А вот памятники и склепы они, по своим национальным обычаям, действительно стремятся установить покрупнее и "покрасивше" (не всегда проявляя достаточно вкуса - но бесвкусицы и так полным-полно). Говорю об осёдлых, городских цыганах, поскольку достаточно с ними общался, даже свояков среди них имею... Как хоронят цыгане кочевые - не могу сказать, не наблюдал.

0

13

Краском написал(а):

Далеко не все цыгане - "сытые сволочи". Хотя сволочи есть, конечно.
А вот памятники и склепы они, по своим национальным обычаям, действительно стремятся установить покрупнее и "покрасивше" (не всегда проявляя достаточно вкуса - но бесвкусицы и так полным-полно). Говорю об осёдлых, городских цыганах, поскольку достаточно с ними общался, даже свояков среди них имею... Как хоронят цыгане кочевые - не могу сказать, не наблюдал.

Тогда, М.Б. :
"солидный, как надгробье разжиревшего цыганского "баро"
?

0

14

Новый вариант самого-самого начала (нормальные люди пишут проды, а я все начало подращиваю :))

Я встретила ее возле военторга на Красных Кавалеристов. Проще говоря, вне времени и пространства. Потому что нет в городе никаких Красных Кавалеристов, есть 2-я Столичная, которая от 1-й отличается только тем, что на ней, на 2-й, никогда не было винно-водочного. Но мы-то коренные, в бог весть каком поколении тутошние, фабричнослободские. Так что за спиртосодержащими жидкостями деловито устремляемся на Столичную – тут уж и дурак не ошибется, подсказка аккурат на него, а за хлебушком привычно бегаем в старую булочную на Красных Кавалеристов. Когда я была маленькой, мне здесь кукурузные палочки покупали. Теперь беру хлопья – вот и вся разница. Булочная, вечная, как лучшая из легенд, – в первом этаже купеческого доходного дома. Единственное здание в нашем районе, пережившее оккупацию. В соседнем доме, типовом шлакоблочном Ноевом ковчеге, – военторг, не выстоявший в эпоху перемен. Теперь здесь – приветливо улыбаюсь иронии судьбы – магазинчик, торгующий всякой хрень… ну, то есть эзотерической продукцией из Китая. И этот тоже не выстоит. Никакие эзотерические премудрости не спасут от произвола арендодателей. В общем, то, что мы по-прежнему зовем этот магазин военторгом – не наша прихоть и даже не попытка удержаться за иллюзию стабильности. Не успеваем мы привыкать к калейдоскопически меняющимся названиям, вот и весь секрет.
Мы вообще по жизни никуда не успеваем.
Я встретила ее – ну и что такого? Полдень, людное место. Да и в ней самой – ничего особенного. Не задержи она на мне взгляд, я бы целеустремленно проскочила мимо – Зоя Анатольевна, терзаемая административным дерматитом, пятиминутное опоздание с перерыва ничтоже сумняшеся приравняет к измене Родине. А я весьма трепетно отношусь к своей трудовой репутации… не правда ли странновато для архивной мыши, сидящей на голом, как ветка саксаула, окладе?
Но когда ты вне времени и пространства, всё на свете – и твои сверхценные комплексы тоже – теряет значение. Разом – и кажется, что навсегда.
Она тоже была вне.
Не знаю, почему я так решила. Кадр из давно знакомого черно-белого фильма, ни с того ни с сего промелькнувший в программе местных новостей, – не повод для того, чтобы падать в бездну подсознания или чего-то еще, чему и названья-то нет. Но…
«Может, она из консерватории или еще какой филармонии?» – попыталась перехватить инициативу заботливая объективная реальность.
Белая блузка, черная прямая юбка чуть ниже колена странновато, конечно, смотрятся среди тропически пестрых сарафанов и платьиц самых что ни на есть ядовитых расцветок, однако ж – на все времена.
А она – вне времени.
Она смотрела на меня в упор. Обыкновенная девчонка, моя ровесница. Глаза серые, не темней, чем мои. Но, наверное, должны казаться темней, потому что с карими крапинками.
А я застыла, как соляной столп. И думала о том, что наверняка выгляжу по-идиотски. И до конца перерыва пять минут. И перед Зоей Анатольевной я в неоплатном долгу, потому что она подобрала меня, как щенка беспородного, буквально на пороге биржи труда. И…
Нет, я ее не знаю. Но я ее видела. Или кажется?..
«Родной район, в десятке шагов – твоя школа, в полутора – садик. Чему удивляться?»
Объективная реальность, ну вот зачем ты лжешь, а? Меня не надо успокаивать. Я не боюсь, ну ничуточки. Хотя, возможно, и стоило бы. Но…
Она смотрела. И это не был взгляд узнавания – так смотрят только на хорошо знакомого, и не просто знакомого… Очень похоже глядела на меня мама, когда я в девятом классе единственный раз в жизни принесла четвертной трояк. Правда, мама еще и заговорила с порога…
Она молчала. А я думала о том, что волосы у нее тоже почти как у меня, но мои – рыжевато-русые, а у нее – каштановые, с золотинкой… и при этом, кажется, некрашеные. Да и стрижка… знать не знаю ее названия на профессиональном жаргоне парикмахеров, но определенно какое-то есть, не может быть, чтоб такая красота – и безымянная.
Господи, Сандра, о чем ты думаешь?!
– Сандра...
Мне бы удивиться. Хотя бы – удивиться. А для меня вдруг все стало правильно… хоть и неясно… Но и ни одного вопроса не осталось, как если бы в моем имени загодя были припрятаны все ответы, для которых однажды придет время.
Пахло свежим хлебом. Самый уютный, самый целительный запах на свете.
– Спасибо. – Она улыбнулась одними глазами – и порывисто зашагала к перекрестку. Остановилась, пережидая поток машин, подняла руку – то ли поправила выбившуюся из прически прядь, то ли помахала кому-то на той стороне.
Я смотрела ей вслед, все надеясь, что она обернется – и тогда я уж точно вспомню.
Каким образом я ухитрилась очутится в своем кабинете вовремя – до сих пор не понимаю. «Гм… Полторы минуты», – то ли почудилось, то ли Зоя Анатольевна и вправду это сказала. Только вот ничего похожего на удовлетворение я не почувствовала: голова как-то сразу отяжелела. Я склонилась над скучнейшим экстрактом по запросу краеведческого музея, мучительно борясь с желанием уткнуться носом в бумаги и полежать… хотя бы до официального конца перерыва.
И вспомнила.
Я видела ее как раз таки в краеведческом. На стенде, у которого всегда, еще со школьных лет, останавливалась.
А что не узнала сразу – ну так карточка в пол-ладошки, выгоревшая до желтизны.
Шура Столетова. Подпольщица из группы Владимира Семакина. 1920–1943.
Правильно говорит Юрка Татарин: есть в жизни такое, чего лучше не понимать.

+2

15

Ну, и финальный предпопаданческий кусь.

Дом 15/17 по улице Широкой прозвали «Китайской стеной». Без выдумки, конечно, но как же иначе? В каждом уважающем себя городе должны быть улица Строителей и «Китайская стена». Длиннющая, чуть ли не на полквартала (ну, хорошо, хорошо, уж на четверть-то – наверняка!) девятиэтажка смотрелась бы среди вишнево-яблоневых садов любимой Настиной Фабричной Слободки, как диплодок, намертво застрявший в густом низкорослом кустарнике, – грустно и жутковато. А здесь, на фоне новостроек поменьше и в окружении подъемных кранов – наоборот, ни дать ни взять – ставшая явью фантазия товарища Чернышевского о дворцах из стекла и бетона.
Жаль, бабушка не читала Чернышевского. Третий год тут живет, а все никак не обвыкнется. Точь-в-точь как Настя.
Они вообще – точь-в-точь.
Татьяна Игнатьевна, двоюродная бабка, Настю иначе как «маленькой Машей» и не называет, поди угадай, помнит она настоящее имя внучатой племяшки или нет. Впрочем, Настя не в претензии. Бабушкино имя нравится ей гораздо больше собственного. «Почему я не Маша?» – допытывалась она лет до десяти. «Довольно и того, что Степку назвали Степкой», – как-то раз обронила мама. И наотрез отказалась что-либо объяснять. Только раздразнила. Пришлось выведывать у бабушки. Та тоже долго отнекивалась, но в конце концов рассказала: Степаном звали ее старшего брата, которого расстреляли фашисты: «Он вроде как партизанам помогал… говорили. Я толком не знаю. Он такой был… он мог». Бабушка вздохнула и полезла в секретер, в ящик, где держала документы. «Вот, – бережно, с ладони, выложила на стол фотографию, в сетке трещинок и россыпи рыжих пятен. – Вот мама, вот Таня с Михаилом, она уже замужняя была, вот я. А вот Степа наш. Это сороковой год, на Петров день снимались».
Женщина средних лет, коренастая, тонкогубая (не сказать – некрасивая, но хорошо, что бабушка и она, Настя, – другие, в прадеда, наверное), в темном платье с каким-то мелким рисунком. Сразу подумалось – оно у нее единственное, на все случаи жизни. Две девушки, беленькие с головы до пят. Рослый, на две головы выше остальных, улыбающийся парень. Муж Татьяны Игнатьевны. Единственное, что о нем слыхала Настя, – он не вернулся с войны. И второй – хмурый, чубатый… почему-то хочется сказать «мальчишка», хотя для десятилетней Насти и Вовка, старший брат подружки Вики, – почти что дядя. А тут… сейчас бы он уже дедушкой был.
Она долго вглядывалась в лицо Степана – и ей все больше казалось, что он раздосадован, а может, даже сердится: его отвлекли от чего-то по-настоящему важного ради пустяка. Брат тоже вот не любит фотографироваться. А вообще он хороший, не капризный, мама говорит – настоящий мужичок…
…Вспомнилось ну очень кстати. Где, спрашивается, черти носят этого настоящего, когда сестра прет-надрывается два охрененных сумаря наперевес? И если бы она возвращалась с вульгарного шопинга! Так нет же ж, битый час носилась – язык на плече – по гипермаркету, закупая продовольствие на неделю для всей семьи. А Степка тем временем дома имитировал бурную деятельность – привешивал дверцу на кухонный шкаф. Нет, это бы, конечно, было трогательно и умилительно – разделение труда в заботах о благе семьи и все такое, кабы не омерзительный в своем цинизме факт: о дверцу, сиротливо приткнувшуюся в узеньком коридоре, бессчетное количество раз спотыкались и она, Настя, и мама, и сам Степка, а бабушка, было дело, даже упала, ногу расшибла. За два месяца, которые злосчастный фрагмент кухонной мебели провел в прихожей, под ним скопились изрядные залежи пыли, способные стать местом упокоения не одного десятка прусаков. У брата то нужной отвертки не было, то саморезов, то времени, а совесть, надо понимать, отсутствовала напрочь, можно не искать. Да и нынче Степкиной визитершей была не она… ну, не совесть, а Дашка из второго подъезда, тоже бессовестная по определению. Одним словом, они нашли друг друга. А вот денег на кафешку – не нашли. Тут-то дверца, истосковавшаяся в разлуке с родным шкафом, и пригодилась: брат, дабы не признаваться, что финансы допели романсы и перешли к хоровому исполнению реквиема, очень убедительно изобразил сверхчеловеческую занятость. Лицедействовать Степка всегда умел и вроде бы даже любил, и даже Настя в какой-то момент готова была поверить, что он самый занятой в стране человек после президента.
Когда она уходила в магазин, брат с преувеличенным энтузиазмом втолковывал даме сердца, какие манипуляции ему предстоят: так, наверное, хирург-интерн забалтывает перед операцией первого в своей жизни пациента, чтобы скрыть мандраж. Дашка то ли внимательно слушала, то ли считала блеклые незабудки на кухонных обоях. Ситуация была стабильна не менее, чем экономика в условиях кризиса.
А вот на Настин телефонный звонок Степка уже рычал похлеще киношного тираннозавра; надо понимать, Дашки рядом уже не было. Неразборчивое умиротворяющее бормотание поблизости – это наверняка бабушка убеждает внучка-раздолбая подсобить сестре. Ага, так и есть – он сдается!..
С каждым шагом все больше и больше сдается ей, что братец так и не явится. А шагов тех осталось с полсотни, от арки и дальше вдоль песочно-серой стены с блекло светящимися оконцами. Интересно, сколько народу живет в доме 15/17? Никак не меньше полутысячи. И до нее, до Насти, дело есть одной только бабушке. Ну, и маме – когда не депрессует. Как ни крути, в Рабочей Слободке многое было иначе. Кажется, переезду только Степка и обрадовался по-настоящему: вместо домишки барачного типа с частичными удобствами – нормальная квартира в новостройке, да еще и не тож на тож, а плюс четыре квадрата благодаря тому, что бабушка – узница. Правда, радости хватило примерно на неделю: потом принялся ворчать, что до офиса теперь вдвое дольше добираться. А остановок – ирония судьбы – всего-то на одну больше. Просто расстояния здесь – подстать домам, гигантские.
Настя и к этому никак не привыкнет. А может, всему виной стереотипы. Платить пятнадцать рублей, чтобы проехать одну остановку, в ее понимании – дурость и мотовство. Ну, еще и понадеялась… честно говоря, больше на собственные силы, чем на помощь Степана.
В кармане коротко истерически вспискнуло. Упс, мобила сдохла. И тоже как нельзя кстати: фиг теперь узнаешь, чем братец до такой степени загружен, т-трепло!
В этот раз Степка и вправду был занят делом. И не каким-нибудь, а наиважнейшим и горячо любимым с самой что ни на есть ранней юности. Он вымогал.
– Какой он, нафиг, совсем новый?! – брат эпически возвышался на пороге кухни, подпирая башкой антресоли, а спиной – дверь туалета. – На защиту диплома покупали!
– Ну так это разве ж старый? – бабушкины слова за шумом воды едва угадывались, да и увидеть ее из коридора было невозможно, но Настя и так знала: она нехлопотливо делает то же, что и всегда: моет посуду, или картошку чистит, или раковину драит. – Дед наш, вон, тебя с роддома в том же пинжаке встречал, в котором мы с ним расписываться ходили.
Все как всегда. И что Степка ответит – тоже загодя известно.
– Угу, остается только удивляться, что вы меня оттуда везли завернутым в настоящие пеленки, а не в старую материну юбку, как в твоей Куликовке при царе Горохе все поголовно делали! – Степка брезгливо дернул плечом. – Или я чего-то не знаю?
Ну вот, началось. То есть продолжается. Бесконечность плюс сегодняшний вечер…
– Степушка, ну купи ж ты себе костюм, а? С получки. У тебя ж пока детишек нету, неужто на одного себя…
– Ба, ты когда последний раз в магазине была? В смысле, не на рынке и не в гастрономе, а в нор-маль-ном магазине?
– Я и на рынке-то…
– А в нормальном магазине нормальный костюм стоит половину моей зарплаты. Половину, ба!
– А чего подешевше?
– Чего подешевше деды себе в гроб покупают. А я вроде как с людьми вроде как работаю. С серьезными! И встречают они меня – вот странно-то, не? – по одежке. А Настька позавчера платье купила, как будто не плевать, в чем с пацанвой хороводы водить.
Офигеть какая наблюдательность! Особенно для того, кто эту самую Настьку, бумажную душу, аж четверть часа ухитрялся в упор не замечать.
– Купила, ага, – Настя подбоченилась. – За бешеные деньги – аж триста восемьдесят рублев отдала за Китай, отчаянно косящий под Польшу! Хочешь, и тебе напрокат дам? А чего, ты ж, бедняжечка, совсем обносился!
Степка саданул кулаком по стене – экспрессивно, но с расчетом, чтоб не ушибиться, – и вдруг засмеялся, неприятно так, скрипуче.
– Во мы нищета голимая! Перед тем как лишние трусы себе купить, сто раз подумаешь. Зато у некоторых понтов выше крыше – они, типа, не просто так, у них, типа, загородная вилла и два гектара впридачу. А кабы продали – хотя бы сантехнику поставили взамен убожища от щедрот подрядчика!
А вот и камень преткновения. Тот самый, о который Степка раз за разом спотыкается – нарочно, напоказ: глядите, мальчик упал, у мальчика бо-бо… пожалейте мальчика, а лучше – помогите материально! Хотя не настолько дурак, чтобы не понять: если бы бабушка было готова продать деревенский дом, она не стала бы переписывать его на Настю.
Они не любят бывать в этом доме. Но это не значит, что они его продадут. Тем паче – ради унитаза нового поколения.
– Я одного не пойму: на хрена он вам сдался? Типа памятник на могилке?
На кухне звякнуло. Вроде и негромко, но – оглушительно. Почему-то посуда всегда бьется оглушительно.
Прежде чем ринуться вперед, Настя подхватила сумари – то ли машинально, то ли уловив подсознательно: если руки не будут заняты, она наверняка не справится с соблазном двинуть этому счетоводу, куда достанет. А это смешно до омерзения – слон и мось…
Тудух!..
Не додумала. Одну сумку выронила, в другую вцепилась обеими руками, как утопающий – в спасательный круг. Стояла, и оторопело пялилась на торчащие из туалета босые Степкины ноги, и слушала… хотя было бы что слушать!
– Степушка… – Бабушка несмело выглянула. Подалась вперед. Остановилась. Повторила растерянно, со всхлипом: – Степушка-а-а…
– Ба, у нас бинт есть?
– Степушке?
– Заладила! – Настя сокрушенно покачала головой. – Тебе, ба, тебе! Гляди, как руку поизрезала.
– Нету… наверно…
– Ладно, не ищи, я до аптеки.
– А Степа… Степа как же?
– Ну, если у них найдется клизма литра на три – принесу, делов-то!
Да, весело люди проводят уик-энд: одни унитаз башкой проломить норовят, другие что-то на плите спалили – гарь на весь подъезд, спасу нет. И запах тошнотворный, сладковатый… что за запах-то? что за…
И снова не додумала: вместо очередной ступеньки под ногой оказалась пустота.

+1


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Оккупация