Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Непарад


Непарад

Сообщений 51 страница 77 из 77

51

Краском написал(а):

Дьячок посмотрел на нас несколько недоумённо:
— Благослови вас Господь… Гостиниц у нас несколько, вот только я, по моему сану, там не живал. Но самые приличные расположены, в основном, на Александровской и на Муравьёвской.

Посмотрел опять.
Гостиниц у нас несколько, вот только я, по моему сану, там не живал.
М.Б.
Гостиниц у нас несколько. Сам я не захаживал, но от прихожан слышал, что самые приличные расположены, в основном, на Александровской и на Муравьёвской.

+1

52

Россия - страна панконфессиональная.
Даже в 1905 году она не была "православной", о чём ясно говорят публикации о борьбе со старообрядцами, молоканами и сектантами, не вспоминая уж о числе "иноверных" (даже государственные награды для них выпускались иного дизайна, чем для христиан).
Так что литературный персонаж может вполне не знать очень многого. Даже крещёные люди в большинстве случаев - не воцерковлены или не знают и не соблюдают ни правил, ни обрядности...

+1

53

Краском написал(а):

Россия - страна панконфессиональная.
Даже в 1905 году она не была "православной", о чём ясно говорят публикации о борьбе со старообрядцами, молоканами и сектантами, не вспоминая уж о числе "иноверных" (даже государственные награды для них выпускались иного дизайна, чем для христиан).
Так что литературный персонаж может вполне не знать очень многого. Даже крещёные люди в большинстве случаев - не воцерковлены или не знают и не соблюдают ни правил, ни обрядности...

Это верно. И не совсем. Как бы тут сказать, чтобы не выглядеть обскурантом... Попробую, пожалуй.
Вот , как пример: мы, если хотим быть сильными,развиваем иышцы. Так? Конечно. Мы, если хотим быть умными, упражняем мозг. Так? Безусловно. Но.
Если неправильно использовать систему мышечных напряжений можно развить только руки в ущерб ног. И если читать все подряд, пренебрегая методикой и методологией. можно переполнить память бессмысленностью.
О чем это я?
Да о тех же "вероучительских" вопросах.
Хорошо бы было бы (эк я много "бы" употребил!) при написании литературного произведения пусть и при  упоминании худшего, на лучше указывать.
Впрочем, это только мое мнение.

0

54

Немного продолжения

Борис

Как говорится в старой комедии, «жить — хорошо, а хорошо жить — ещё лучше». Истина на все времена: зачем вообще жить, если нет никакой нормальной жизни? Умный и оборотистый человек, вроде меня, всегда может хорошо устроиться, в любой стране и в любое время.
Ещё вечером я валялся в холодной луже с обожжёнными пальцами, да ещё и словив бешеный удар током, от которого обычные люди не выживают. А сейчас я жив и практически здоров и чувствую себя вполне комфортно. А что? Ведь всё получается замечательно!
Приличную гостиницу мы со Стасом нашли довольно быстро: Августов — городок небольшой и многокилометровых проспектов, как в Москве, в нём нет. Вся основная инфраструктура расположена здесь достаточно компактно. Исключение, как я понимаю, мясобойня и железная дорога: и то, и другое находится на некотором расстоянии от делового центра этого местечка. Понятно, что респектабельным горожанам вовсе не хочется нюхать смрад от крови и требухи или угольную гарь. Хотя с последней не всё так просто: судя по запаху дыма, тянущегося из труб жилых домов, топят в Августове не только дровами: уголёк тоже заметен.
В гостинице Трошицинский меня здорово обидел и разозлил. Это ж надо: этот лях снял номер на три дня «для себя и двух слуг»! Слуги, если кто не понял, это я с Андреем, и места нам положены здесь в «прихожем нумере» — то есть в комнатке, классом ниже «чистой» половины. «Чистая» и «прихожая» комнатки разделены узеньким коридорчиком, в котором день и ночь горит газовый «рожок» под колпаком, напоминающем стекло керосиновой лампы. Вообще-то номер считается «первоклассным», хотя и не люксом: в том имеется гостиная, ванна и спальня и стоит он аж десять рублей в день, то есть по местным меркам, весьма дорого. Здесь же Стас отдал ту же «десятку» — но за нас троих — и на трое суток. Плюс — рубль «за самовар», с тем, чтобы вышеназванный агрегат со всеми чайными принадлежностями, заваркой, сахаром и булками местный служитель притаскивал «пану» дважды в день — утром и вечером. При отсутствии водопровода в номере — необходимая штука! Краны в номерах, кстати, заменяли установленные на забавных узких полу-тумбочках, полу-подставках с вделанными тазиками эмалированные «дачные» умывальники забытого советского дизайна. Странно, я-то полагал, что до революции Польша даже под царской властью была очень европейской страной.
Станислав настоял на том, что к самовару подавался не один, «господский» чайный прибор, а три, включая подстаканники: ишь, позаботился о товарищах! Сюда-то мы попали «как были», а хлебать чай из ладошки — не самое приятное занятие, как я полагаю, да и ждать, пока один почаёвничает, чтобы налить себе — тоже малоинтересно.
Правда, при заселении гостиничный служитель за стойкой пытался настоять на том, чтобы Трошицинский оплатил номер купюрами меньшего достоинства, но не встретил взаимопонимания и в итоге всё-таки пятисотку принял, тут же послав швейцара с нею в банк:
— Пшепрашам мосцьпана, але я не маю довольно пенёнзов с утра. Пан нынче перший гость. Тераз в банке поменяют. Нех пан располагается у себя, Влодек принесёт их, шибко!
Думаю, у нас обоих мелькнула одинаковая мысль, что швейцар Влодек послан не столько разменять купюру, сколько проверить её подлинность. Этого стоило ожидать. Не знаю, как Стас — у моего напарника выражение лица так и осталось спокойно-вежливым, а я слегка обеспокоился. Нет, ни с бумагой «петруши», ни с рисунком, ни с водяными знаками я проблем не ожидал: деньги были самыми, что ни на есть натуральными. А вот номер и факсимильная подпись вызывали опасения: вдруг они более поздние и в 1905 году такая банкнота никак не могла быть в обращении? Впрочем, я тоже постарался не показать вида, что чем-то взволнован. В конце концов, другого шанса у нас не было.
Освоившись и опустошив почти полностью оба умывальника в попытке хоть как-то отмыться, чтоб хоть люди на улице не оборачивались, мы вновь спустились в гостиничный вестибюль. Служитель у конторки, лакейски кланяясь, отдал нам сдачу с пятисот рублей. Стас барственным жестом — и где только нахватался? — деньги принял и упрятал во внутренний карман пиджака, оставив на конторке жёлтенькую рублёвую бумажку.
— А скажите, пан…
— Витновский, проше пана.
— Скажите, пан Витновский: где здесь недалеко можно побриться? А то, сами понимаете… — Трошицинский досадливо коснулся щетинистого подбородка.
— Совсем близко, мосьцпан: отсюда всего в трёх кварталах прекрасная парикмахерская пана Жана Стебливского. Его услугами пользуются и русские паны чиновники, и пан полицмейстер и даже сам пан пуковник Иванов туда наведывается! Пану вызывать дорожкаржа?
— Нет, благодарю: мы лучше прогуляемся пешком, заодно и посмотрим на ваш прекрасный город.
— Конечно, мосцпан! Място наше небольшое, але ж пекне! Посоветую пану непременно подзивяць на наш велький канал! Нема тего ни в едном другем мясце!
— И канал посмотрим, раз пан советует…
— Пшепращем пана, може, то не моё дело, але ж пану лучше купить капелюх. С голай гловой у нас ходить не принято, так лишь хлопы себе дозволяют, але ж у голодранцев ни гроша нема на то, чтоб глову прикрыть!
— Да-да, разумеется. Шляпу я просто оставил в багаже… — С этими словами Станислав кивнул и, поманив меня за собой, вышел из гостиницы, избавившись, наконец, от излишне разговорчивого гостиничного администратора.
Дальнейшее наше хождение по городу заняло несколько часов: войдя в роль «пана», Трошицинский заставил меня таскать купленный тут же неподалёку фанерный чемодан с плетёной из прутьев ручкой и металлическими — должно быть, жестяными — уголками. И хотя изначально чемоданчик весил чуть больше пёрышка, в процессе перемещений от лавки к лавке он всё больше тяжелел. Сперва в нём оказались свёртки с одеждой, в которой мы здесь оказались — правда, Стас не стал менять свой костюм на новый, ограничившись приличным, но недорогим комплектом для меня: сам же он приобрёл лишь жилетку, тёплые зимние ботинки, галстук-бабочку, светло-серое пальто и шляпу, больше всего напоминающую «котелок» мультяшного мистера Фикса, но того же цвета, что и пальто и снабжённую тёмной шёлковой лентой. Что огорчило — чёрные пальто для меня и Андрея были куплены в лавке у базара и были гораздо дешевле и непрезентабельнее с виду, чем стасово. При этом Троцкий, яростно торгуясь по-польски с лавочником, выцыганил ещё и три комплекта галош в качестве бонуса. Что ж, тут он поступает верно: как я заметил, большинство местных не слишком впадают в восторг, когда к ним обращаются по-русски, а уж скидки от них добиться — точно не получится.

0

55

Дальнейшее наше хождение по городу заняло несколько часов: войдя в роль «пана», Трошицинский заставил меня таскать купленный тут же неподалёку фанерный чемодан с плетёной из прутьев ручкой и металлическими — должно быть, жестяными — уголками. И хотя изначально чемоданчик весил чуть больше пёрышка, в процессе перемещений от лавки к лавке он всё больше тяжелел. Сперва в нём оказались свёртки с одеждой, в которой мы здесь оказались — правда, Стас не стал менять свой костюм на новый, ограничившись приличным, но недорогим комплектом для меня: сам же он приобрёл лишь жилетку, тёплые зимние ботинки, галстук-бабочку, светло-серое пальто и шляпу, больше всего напоминающую «котелок» мультяшного мистера Фикса, но того же цвета, что и пальто и снабжённую тёмной шёлковой лентой. Что огорчило — чёрные пальто для меня и Андрея были куплены в лавке у базара и были гораздо дешевле и непрезентабельнее с виду, чем стасово. При этом Троцкий, яростно торгуясь по-польски с лавочником, выцыганил ещё и три комплекта галош в качестве бонуса. Что ж, тут он поступает верно: как я заметил, большинство местных не слишком впадают в восторг, когда к ним обращаются по-русски, а уж скидки от них добиться — точно не получится.
Перекусили в трактирчике у базара свекольным борщом непривычного насыщенно-кислого вкуса, жареной картошкой и бигусом. Я, впрочем, бигус есть не стал, так что доплатив восемь копеек за керамический горшочек, забрали его для Андрея: он-то, как-никак, шатается без денег. Вместо чаю Стас заказал местный квас — цвета варёной свёклы и ещё более кислый, чем борщ. Квас обошёлся в две копейки за бутылку, а за чаепитие на двоих пришлось бы выложить гривенник. Наш Троцкий, судя по всему, решил поиграть в кота Матроскина с его знаменитым: «Ничего не буду выписывать, экономить буду!». Словом, весь довольно плотный обед обошёлся нам в сорок две копейки на двоих. По-моему, вполне гуманно, если не обращать внимания на довольно низкий уровень заведения и откровенно небогатый видок посетителей.
Наконец, побрившись здесь же, в парикмахерской напротив — искать «фирму» рекомендованного нам мастера Жана даже и не стали — мы отправились к тому самому перекрёстку, где договорились встретиться с Андреем. Не спеша — да и не очень-то побегаешь с довольно потяжелевшим чемоданом — мы явились к месту рандеву даже на полчаса раньше условленного и принялись ждать. Прошло тридцать минут. Потом ещё двадцать. И ещё четверть часа… Нашего приятеля всё не было.
— И куда наш вояка подевался? Сколько лет помню, по нему всегда можно было часы сверять, даже на уроки ни разу не опаздывал!
Трошицинский был обеспокоен не меньше меня. Мы оба терялись в догадках: что же произошло с Андрюхой? Уж кто-кто, а этот парень без крайне серьёзной причины ни за что не позволил бы себе опаздывать!
В конце концов, измаявшись ожиданием, Стас предложил мне отнести чемодан с благоприобретённым в гостиницу и быстренько вернуться, что я и сделал. Быстренько закинув вещи в номер и глотнув водички из остывшего самовара, я спешно явился назад, к перекрёстку. Впрочем, выяснилось, что спешил напрасно: Воробьёв так и не появлялся.
Ходить в поисках по улицам чужого города было явно бесполезно. Обращаться в местную полицию образца 1905 года — тем более. Что бы мы могли сказать? Что пропал пришелец из будущего в обмундировании несуществующей пока Красной Армии и с паспортом тем более несуществующей Российской Федерации в кармане? Думаю, дорога в «жёлтый дом» была бы тогда для нас открыта: добрые дяди-полицейские с удовольствием отвезли бы нас туда и под белы рученьки передали санитарам…
Когда окончательно стемнело — а это произошло достаточно рано, поскольку зимние дни коротки, а уличное освещение в Августове, по крайней мере на некотором отдалении от центра, отсутствовало напрочь, — бесплодное ожидание надоело бесповоротно.
Тяжко вздохнув, Стас, видимо, что-то для себя решив, обратился ко мне очень серьёзно:
— А скажи ты мне, братец: ты на журналиста учился или так, с улицы в профессию пришёЛ?
Странный вопрос: умеет наш Троцкий озадачить…
— Учился, конечно. Сейчас без диплома разве что в стенгазету пишут. А снимают на мобильник. А в чём дело?
— Дело в том, что раз ты учился, значит, и историю журналистики знаешь?
— Ну… Помню кое-что. Не томи уже!
— А тогда скажи, раз знаешь: какие газеты до Мировой были самыми популярными. Ну, чтобы не многотиражки какие-то, а вообще по всей России их читали? — Стас уставился на меня, как учёный в микроскоп на препарат.
— Ну… «Московский вестник» вроде был… «Газета-Копейка»… «Санкт-Петербургские ведомости», или просто «Ведомости» — вот не помню, когда они название меняли. У вояк — «Русский инвалид». Из журналов так навскидку — «Нива» с приложениями, «Вокруг света», «Огонёк», «Сатирикон». Вообще журналов много было, особенно как раз в Пятом году: их постоянно закрывали, но их заново печатали, под разными названиями. Но я их особо не запоминал. Да, «Бегемот» ещё был! Так что тебя на прессу потянуло-то?
Станислав, подобрав из кучки печной золы, высыпанной на снег, уголёк, не отвечая, уже рисовал что-то на ближайшей стене. Подойдя чуть ближе, я в потёмках разглядел корявый знак радиационной опасности поверх строчек: «Московский вестник и Газета-Копейка, читай объявления!».
Выбросив почти полностью исписанный уголёк, Стас тщательно принялся протирать снегом пальцы:
— Похоже, Борь, Андрюха потерялся, причём всерьёз. Ждать его здесь каждый день на этом месте — бесполезно. Искать — сложно. Пусть сам нас ищет. Вот организуем тебе документ, переберёмся поближе к столицам с их производственной базой, обустроимся — и станем давать объявления. Причём с такими словами, чтобы ни один местный их знать не мог. Например, «космонавт Гагарин» или ДнепроГЭС. И ставить свой адрес проживания. По нему Андрей нас и отыщет.
— Гагарины тут вроде бы графы. Или князья. Не помню точно, но полюбасу большие шишки. Так что местные про них знают, и за «космонавта» могут оскорбиться. Вызовут на дуэль — и ку-ку, Гриня!
Ты лучше скажи, а нафига нам куда-то уезжать? По-моему, здесь довольно неплохо. Почти Европа. А в столицах скоро такое начнётся… Как там у блока: «Запирайте етажи, нынче будут грабежи!». Не забыл, что революция намечается?
— Ладно уж, пошли в гостиницу… «контрреволюционер» ты наш. Тут, если хочешь знать, в Пятом году полыхало не хуже, чем в Питере. Это, если ты заметил, Польша, у нас повстанья и рокоши — национальная забава, так что будет «весело». А в России нам в столицы не надо: я же говорю: «поближе к столицам», а не в них. Где-нибудь в Новгороде или в Туле, а может — в Орле нужно оседать. Где, с одной стороны, жизнь подешевле, а с другой — и своя промышленность неплохая, и до Москвы или Питера недалеко, с их заводами. Ты ж не забыл, что мы постановили автопром налаживать?
«Да плевал я на ваше постановление и автопром!» — конечно, вслух я этого не произнёс, но не преминул подколоть мечтателя:
— Ага. И авиацию. Будет «Боинг мэйд ин Раша», который Ту-104, а свою ни разу.
— А что? Наладим автомобильное производство — думаю, и авиацию потянем, тем более, что Райты только года два, как полетели! «Всё выше, и выше и выше стремим мы полёт наших птиц!...»
В гостиницу мы вернулись уже в полной темноте. Затребовав горячий самовар, разделили поровну и доели приготовленный для Воробьёва бигус, — на этот раз я не стал отказываться: голод не тётка — и завалились спать каждый в своей комнате. На завтра порешили добыть мне документы…

0

56

Прода

В гостиницу мы вернулись уже в полной темноте. Затребовав горячий самовар, разделили поровну и доели приготовленный для Воробьёва бигус, — на этот раз я не стал отказываться: голод не тётка — и завалились спать каждый в своей комнате. На завтра порешили добыть мне документы…

Станислав

Второй световой день в реалиях 1905 года начался для меня со сдвоенных ударов колокола. «Бон-бон!.. Бон-Бон!.. Бон-бон!..». Звуки, несомненно, мелодичные, но, холера ясна, как с ними можно выспаться?! Вот же ёжики дикобразные!
Волей-неволей пришлось открывать глаза и пытаться встать с постели. Ну да, как же! Непривычная панцирная сетка железной кровати с украшенной бронзовыми шариками узорчатой спинкой прогнулась под моим весом и не желала просто так выпустить тело постояльца. Может быть, нужно было вечером лечь по соседству с Будкисом? Там топчаны, вроде бы, попроще… Хотя нет, латыш храпит, как трактор, даже через две двери слыхать. Бедное его семейство: каждую ночь такое рычание слушать… Впрочем, а есть ли у него семья? Жена, дети? Не знаю. Когда пили за встречу, он вроде бы обмолвился, что разъехался с родителями, а вот женат ли — я не спрашивал. Если да, то, наверное, сейчас домашние все морги и полицию обзвонили: пропал человек и следов не оставил! Это мне, одинокому, хорошо в этом смысле: никто до времени не хватится, инфарктов меньше будет. Так хоть дети без отца не остались. Хотя тоже — хорошего мало.
За окном — утренний полумрак, но через стёкла двойных рам слышны шумы просыпающейся улицы: разговор идущих куда-то по своим делам людей, перестук копыт запряжённой в извозчичьи санки лошадки, постукивание и побрякивание отпираемых поутру ставен магазинчиков. Ладно, надо вставать! Ну-ка, на счёт — и раз-два!
Традиционно размялся, проведя блок разогревающих упражнений, поотжимался от дощатого пола — хоть бы коврики подстилали, что ли! — поплескался у умывальника. Да, надо было вчера поискать зубные щётки в продаже и пасту — или тут пока только зубной порошок? Не подумал. Ну ничего, это исправимо. Просто прополоскал рот водой из остывшего самовара.
Храп Будкиса не прекращался. Нет, это несправедливо, в конце концов! Я спать не могу, а он дрыхнет, будто коней продал! Как был, босиком, в одних брюках и рубашке зашёл в его комнатку. Ну это ж надо, картина маслом: хитрый латыш сдвинул вместе оба топчана, засунул для мягкости под тюфяки свою кожанку, и раскинувшись пузом кверху, задаёт такого храпака, что все львы в зоопарках на триста вёрст вокруг обзавидуются! Ладно, вспомним пионерлагерь с его забавами.
Резкий шквал брызг от мокрого полотенца подействовал, как и задумывалось. Репортёр подскочил на своём ложе со стремительностью распрямившейся пружины, хотя брюшко больше смахивает на подушку-думку.
— А? Что? Где?
— «Что-где-когда» — это передача такая. Вставайте, граф! Вас ждут великие дела!
— У, мулькис! Ты чего, обалдел?! — Будкис был явно недоволен радикальным пробуждением.
— Вроде нет. Пока. Но, как говорит наш общий друг Андрей, утро начинается по команде «подъём». Считай, что команда была и время пошло.
— Совсем дурак. Рано ещё, и мы не в армии. Я вообще служить не собираюсь.
— Никто и не заставляет. Но если вы, граф, сейчас не сходите вниз и не напряжёте местную обслугу притащить самовар и сменить воду в умывальниках, нам грозит опасность остаться без утреннего чая, а тебе лично — ещё и без умывания. Ты уверен, что можешь себе это позволить?
Будкис глянул на меня с выражением «и за что мне всё это?!», но потом всё же поднялся с постели.
— А сам что, не можешь сходить? — Буркнул он, натягивая свежекупленные брюки поверх своих летних: хотя холодов сильных пока что не ощущается, но зима есть зима, а перенеслись мы сюда из весны и отмораживать себе что-нибудь полезное парень явно не желает. Разумно.
— Могу. Но не стану. Поскольку это пойдёт во вред нашему имиджу и вызовет у аборигенов ненужные вопросы. Например, почему важный пан и целый шляхтич сам ходит за самоваром, а не посылает с поручением слугу. Не забывай, что здесь мы пока что значимся именно под этими ролями. Вот почаёвничаем, сходим в полицию оформить на тебя документы, — тогда станет проще. Ты, кстати, какую фамилию хочешь?

0

57

Ты, кстати, какую фамилию хочешь?
Борька поглядел на меня как на ожившего динозавра:
— Н-не понял? В каком смысле «фамилию»?
— В самом прямом. Вот смотри: придём мы сейчас с тобой сдаваться местным властям. С красивой легендой пойдём, дескать, утерял ты, раб божий, документ, а без бумажки в России, как известно, никуда. Во все времена. Ну, ты это помнишь, вместе росли. А чтобы у господ полицейских не было сомнения, что ты — это ты, а не пресловутый Вася Пупкин или находящийся во всероссийском розыске за кражу миски вареников атаман Козолуп, с тобой пришёл и добрый я. Добропородный шляхтич, у которого, в отличие от тебя, мил человек, с пачпортом всё в порядке и даже дворянская грамота при себе имеется. Спасибо бабушке — сохранила после Гражданской войны.
Вот только по документам Станислав Трошицинский прадед мой, а следовательно, в настоящий момент вроде как я, значится проживающим в славном городе Киеве в собственном доме. Поэтому у господ полицейских может возникнуть вопрос: а откуда пан Трошицинский знает господина, пришедшего за документами и явно не местного жителя? Простейший ответ: приехали вместе. Но в Киеве с прибалтами пока что, подозреваю, заметный дефицит: там и поляков-то не слишком много. Так что во избежание лишних подозрений нужно тебе фамилию как-то модернизировать, что ли… Обратно Будкиным станешь или чего поблагозвучней подберём?
Борис, не прекращавший во время разговора процесс придания себе вида культурного человека, отложил ботинок, который старательно запихивал в галошу и задумчиво поскрёб в затылке:
— А ведь ты прав… Сразу видно европейское мышление. Но Будкиным не хочу. С детства надоело, что «Будкой» дразнят. Тем более я журналист, и с такой фамилией как-то неблагозвучно печататься. А печататься я буду, так что фамилия должна быть благозвучной.
— Ну, так давай благозвучную! Да быстрей думай, завтракать давно пора!
— Не гони коней, торопыга. Тебе-то что, а мне с этим жить потом. Ты вот что: я сейчас за самоваром схожу, пока чай будем пить, так и подумаю. — С этими словами Будкис вновь принялся натягивать ботинки, навязывая из шнурков умопомрачительные узлы-«бантики». Покончив с этим важным делом, он порывисто вышел из номера, толком не прихлопнув дверь. Несколько секунд спустя новенькие кожаные подошвы, будто кастаньеты, прощёлкали по ступеням деревянной гостиничной лестницы. Да, чего у нашего Борьки не отнимешь — это шустрости. Этот живчик никогда не был похож на «хрестоматийного» прибалта со ставшей притчей во языцех заторможенностью.

0

58

Продочка

Борис, не прекращавший во время разговора процесс придания себе вида культурного человека, отложил ботинок, который старательно запихивал в галошу и задумчиво поскрёб в затылке:
— А ведь ты прав… Сразу видно европейское мышление. Но Будкиным не хочу. С детства надоело, что «Будкой» дразнят. Тем более я журналист, и с такой фамилией как-то неблагозвучно печататься. А печататься я буду, так что фамилия должна быть благозвучной.
— Ну, так давай благозвучную! Да быстрей думай, завтракать давно пора!
— Не гони коней, торопыга. Тебе-то что, а мне с этим жить потом. Ты вот что: я сейчас за самоваром схожу, пока чай будем пить, так и подумаю. — С этими словами Будкис вновь принялся натягивать ботинки, навязывая из шнурков умопомрачительные узлы-«бантики». Покончив с этим важным делом, он порывисто вышел из номера, толком не прихлопнув дверь. Несколько секунд спустя новенькие кожаные подошвы, будто кастаньеты, прощёлкали по ступеням деревянной гостиничной лестницы. Да, чего у нашего Борьки не отнимешь — это шустрости. Этот живчик никогда не был похож на «хрестоматийного» прибалта с их ставшей притчей во языцех заторможенностью.
Когда служитель, притащивший поднос с пышущим паром самоваром, калачом и всем, полагающимся к чаепитию, включая крохотную жестяную сахарницу с мелко наколотым рафинадом, мы совместили процесс разработки «легенды» с лёгким завтраком. Что ни говори а употребление чая из настоящего самовара, протопленного мелкими чурочками запах нагара от которых придаёт необычный, какой-то диковатый оттенок аромату напитка, прихлёбываемого маленькими глоточками из высоких стаканов, туго вставленных в фигурные посеребрённые подстаканники с надписью J.FRAGET на донце — это что-то настолько необычное, что не идёт ни в какое сравнение с торопливо залитым из пластикового электрочайника пакетиком в полихлорвиниловой посудинке!
— Ну что, надумал себе партийный псевдоним? Как тебя кликать будем? Учти, Ленин и Сталин тут уже есть, а Троцких аж двое: я и Бронштейн. Третьим не занимать!
— Всё бы тебе шуточки. Не беспокойся, определился я уже. Имя так и останется — Борис. А фамилия Гележин. Она на русскую похожа, но ни у кого такой быть не должно. А раз в России отчество полагается записывать, то пускай Михайлович будет.
— Погоди, у тебя же отец вроде дядя Иван? Почему «Михайлович» вдруг?
— Не Иван, а Янис. — Борька смотрел на меня таким взглядом, словно не мог догадаться, как я не понимаю простейшие вещи. — Это при Советской власти его официально Иваном называли, а дома — только Янисом! Но Янис — это имя простонародное, в Латвии почти каждого батрака так кличут. А если по-русски переделать, то в России каждый Иван — дурак, можешь в сказках прочитать.
Ничего себе…
— Не, Борька, ты всё-таки сволочь, не зря тебя в школе били. От родного отца отказаться — совсем совести не иметь.
— Сам ты сволочь! — Репортёр вскочил из-за стола так резко, что лёгкий стул с плетёной спинкой со стуком грохнулся на пол. — Я своего отца уважаю! И деда уважаю! И я от них не отказываюсь, я имя другое беру. Потому что нет сейчас ещё ни отца, ни деда, ни другого деда! Они у меня только вот тут! — Звонко хлопнул он себя по лбу. От волнения в его чистой русской речи прорезался лёгкий акцент. — Не родились они ещё! А я человек творческий, в прессе нужна запоминаемость, а «Ивановичей» в России — каждый второй, как запомнить? А ты — ты какое право имеешь так говорить? У тебя прадед живой, ты прямо сейчас можешь к нему в гости ехать! А мне не к кому ехать, я сам по себе здесь, никого не осталось! Все там, в Латвии, в Америке живут! А нет, не живут ещё: будут жить. А я никогда жить не буду, потому что здесь торчу как последний мулькис! У меня там всё осталось, а здесь — никого и ничего! Ни семьи, ни денег ни копейки, даже вот эти вот тряпки — взмахнул он полой пиджака — на твои куплены! Я тут никто, нету меня! А раз нету — то какое право имеешь мне новую жизнь запрещать?
Рванув дверь в «тамбур», он выскочил из комнаты. Через секунду хлопнула вторая дверь, судя по звуку — в «прихожий нумер».
Да… Вот не думал, что Борька так сорвётся. Вон, под конец глаза заблестели и голос прерываться стал… Не надо сейчас к нему. Пусть успокоится. «Мужчины не плачут, мужчины — огорчаются» — очень правильно в том фильме сказали. Раз никто не видел, значит — никто и не плакал…
А мне что — сильно легче здесь? В девятьсот пятом году мы все трое в одинаковой дупе сидим. И удастся ли из нее выбраться — тоже вопрос открытый. Но я постараюсь. Очень постараюсь: как танк пройду, на зубах подтягиваться стану, лишь бы не случилось того, что случилось. Не хочу, чтобы опять Польшу рвали в войнах, чтоб поляки гибли в Сибири, сражаясь за Колчака и Троцкого, на склонах Монте-Кассино и над Ла-Маншем! Не хочу Волынской резни, Майданека, разрушенной в Повстанне Варшавы, многолетнего братоубийства между аковцами и берлинговцами — не же-ла-ю! Чтобы не было всего этого, нужно лишь одно: чтобы в девятьсот пятнадцатом году немцы не опрокинули русскую армию, оккупировав Польшу и навсегда оторвав её от России. Уж слишком кровавыми оказались последствия. Нет уж: лучше полякам мирно получить независимость от русского царя, как и было обещано накануне Первой Мировой… В конце концов, я поляк — но русский поляк И понимаю, что с Империями маленькой стране лучше дружить, чем воевать.
И всё же — тяжко на душе. Вон, Борька ляпнул: «можешь к прадеду поехать». Куда-куда, а в Киев я теперь — ни ногой! Встреча с предками заказана навсегда. Даже если не аннигилируемся при встрече, как это показывают в фантастическом кино, то избежать обвинений в самозванстве мне удастся вряд ли. И кому местные власти больше поверят: мне или прадедушке? Скажут: «Я тебя давно знаю, а этого «кота» первый раз вижу» — и доказывай потом, что не Матроскин…

0

59

Да… Вот не думал, что Борька так сорвётся. Вон, под конец глаза заблестели и голос прерываться стал… Не надо сейчас к нему. Пусть успокоится. «Мужчины не плачут, мужчины — огорчаются» — очень правильно в том фильме сказали. Раз никто не видел, значит — никто и не плакал…
А мне что — сильно легче здесь? В девятьсот пятом году мы все трое в одинаковой дупе сидим. И удастся ли из нее выбраться — тоже вопрос открытый. Но я постараюсь. Очень постараюсь: как танк пройду, на зубах подтягиваться стану, лишь бы не случилось того, что случилось. Не хочу, чтобы опять Польшу рвали в войнах, чтоб поляки гибли в Сибири, сражаясь за Колчака и Троцкого, на склонах Монте-Кассино и над Ла-Маншем! Не хочу Волынской резни, Майданека, разрушенной в Повстанне Варшавы, многолетнего братоубийства между аковцами и берлинговцами — не же-ла-ю! Чтобы не было всего этого, нужно лишь одно: чтобы в девятьсот пятнадцатом году немцы не опрокинули русскую армию, оккупировав Польшу и навсегда оторвав её от России. Уж слишком кровавыми оказались последствия. Нет уж: лучше полякам мирно получить независимость от русского царя, как и было обещано накануне Первой Мировой… В конце концов, я поляк — но русский поляк И понимаю, что с Империями маленькой стране лучше дружить, чем воевать.
И всё же — тяжко на душе. Вон, Борька ляпнул: «можешь к прадеду поехать». Куда-куда, а в Киев я теперь — ни ногой! Встреча с предками заказана навсегда. Даже если не аннигилируемся при встрече, как это показывают в фантастическом кино, то избежать обвинений в самозванстве мне удастся вряд ли. И кому местные власти больше поверят: мне или прадедушке? Скажут: «Я тебя давно знаю, а этого «кота» первый раз вижу» — и доказывай потом, что не Матроскин…
Минут через сорок, когда мрачный, но внешне спокойный латыш всё-таки привёл себя в приличный вид, мы в конце концов спустились из номера в гостиничный вестибюль. Выяснить место расположения полицейской части удалось сразу: в таком небольшом городке как Августов таковая была всего одна, если не считать мелких околотков на рабочих окраинах. Как я смутно помнил, они соответствовали примерно нашим «пунктам охраны общественного порядка», а весь мой опыт говорил, что отловить в таком «пункте» участкового можно только при ну очень большом везении и то, как правило, после дождичка в четверг. Да и вопросами выдачи паспортов участковые у нас сроду не занимались. На то специально обученные паспортистки имеются. Причём в постсоциалистической Польше картинка сходная: видимо, рудимент советского блока, где многое унифицировалось со стандартами СССР.
Как и ожидалось, здание полиции разместилось в самом центре Августова, выходя фасадом на Рыночную площадь. Как я вчера не обратил внимания на его казённо-охристой окраски стены — ума не приложу. Видимо, голова была совершенно забита или просто рассеялось внимание от обилия новых необычных впечатлений. Поднявшись на крыльцо, мы были остановлены усатым полицейским, с грозным видом поинтересовавшимся целью посещения. Видимо, здешние обыватели не слишком стремятся к общению со служителями порядка, так как мой вопрос о том, к кому обратиться по вопросу утери паспорта, его явно обрадовал. Впрочем, может быть, просто надоело стоять, будто истукану, состязаясь в монументальности с возвышающимся напротив памятником Александру Второму. Памятник-то бронзовый, ему-то что! А человеку на посту зимой не шевелиться никак невозможно, как говорит Воробьёв, «мороз невелик, а стоять не велит».
Полицейский распахнул перед нами дверь, так что из здания сразу пахнуло тёплой сыростью и запахами кожи, бумаги, влажного сукна и человеческого пота:
— Вам, господа, с этим делом следовает к господину помощнику пристава подойти! Он нынче туточки с самого ранья, непременно вас примет! Вы, как пройдёте, так от трюмЫ — сразу налево, у него первая дверь. Скамья там рядом, так что не спутаете, ну да нынче покамест никого туда не пропускал, так что на скамье никого не должно быть.
Оценив преданный взгляд и услужливость блюстителя закона, а главное, характерно подставленную ковшиком ладонь, я не глядя выудил из кармана пальто монетку — как оказалось, серебряный пятиалтынный — и прикрыл ей линию богатства полицейского. Мгновение спустя монетка словно испарилась:
— Благодарствуем! И эта, вот что, господин: Пал Апполинарич наш любит «синенькие»!
Откровенно говоря, я не понял, зачем мне нужно знать кулинарные пристрастия «Пал Апполинарича», но всё же кивнул в ответ, проходя внутрь здания.

+1

60

Откровенно говоря, я не понял, зачем мне нужно знать кулинарные пристрастия «Пал Апполинарича», но всё же кивнул в ответ, проходя внутрь здания.

Андрей

Расставшись с ребятами, я двинулся вдоль пустой улицы, поглядывая по сторонам. Длинные двухэтажные дома, то ли дощатые, то ли скрывающие за длинными досками стены из какого-то более солидного материала, выглядели нежилыми. Вместо нормальных крылечек с дверями в сени на улицу выходили большие ворота, даже без врезанных калиток, окна на первых этажах практически отсутствовали, если не считать небольших окошек по сторонам ворот, ставни которых хоть и были открыты, но увидеть что-то сквозь мутные стёкла, не мытые, судя по всему, с момента постройки зданий, совершенно невозможно. Кроме того, изнутри окошки были плотно завешены какой-то мешковиной. Та же мешковина виднелась и за стёклами второго этажа: лишь изредка я замечал там шторки более привычного «деревенского» вида, с вышитыми цветами и прочими орнаментами. Что самое главное: ни над одним из этих зданий из возвышающихся на крышах печных труб не тянулся дым.
Судя по тому, что сапоги выше, чем по щиколотку, покрылись рыжей грязью, по улице явно часто ездили, да и ноги пешеходов тоже активно поучаствовали в превращении твёрдых состояний снега и глины в жидкое. Но сейчас, отчего-то я не видел вокруг ни души. Сиеста тут у них, что ли?
Хотя какая сиеста зимним утром…
Я дотопал почти до крайних домов, когда позади послышалось приближающееся чавканье копыт и поскрипывание. Отойдя вправо, ближе к стене, чтоб не оказаться забрызганным грязью, Я обернулся посмотреть на местный гужевой транспорт. Взгляду горожанина двадцать первого века автомобили гораздо привычнее повозок и на вышедшую на улицу лошадь люди глядят с тем же интересом, как на зебру в зоопарке или настоящего киноартиста: разве что не пытаются накормить морковкой или выклянчить автограф. Нам, реконструкторам, с этим проще: периодически на мероприятиях появляются на своих конях парни из клубов, воссоздающих кавалерийские подразделения. Изредка даже удаётся увидеть реплику тачанки с установленным «максимкой». А здесь разновсякие повозки — единственная альтернатива поездам, которые, к тому же, намертво привязаны к не такому уж большому количеству желдорпутей. Нет, автомобили, наверное, есть… Где-то в столицах. По крайней мере за всё время пребывания в этом времени я не видел ни одного. Конечно, для экологии это хорошо… А так — не очень.
— Эй, парень! Чего к стене тулишься? Не бойсь, не зацеплю!
Водитель кобылы, русоусый дядька средних лет в обрезанной на уровне бёдер подпалённой шинели, темнеющей на плечах следами споротых погон и чёрном треухе из лохматой собачьей шкуры, натянув вожжи, затормозил своё средство передвижения рядом со мной. Он примостился на приспособленном к тележной грядке обрезке доски, спиной опираясь на днище здоровенной бочки, в горизонтальном положении занимающей всю длину повозки.
— Куда топаешь-то? А то, можа, по пути, так залазь тогда, подвезу.
Позитивный какой мужик, однако, попался. А что бы и не проехаться?
— А ты сам куда едешь?
Возчик пожал плечами:
— Да куда мне ездить-то? По воду, понятное дело. Второй раз уж нынче. Ну, так что?
— А давай! Спасибо, земляк! И правда: лучше плохо ехать, чем хорошо идти, как люди говорят!
С этими словами я взгромоздился на телегу. Правда, задница тут же соскользнула с грядки, но бочка не дала растянуться.

+2

61

— Куда топаешь-то? А то, можа, по пути, так залазь тогда, подвезу.
Позитивный какой мужик, однако, попался. А что бы и не проехаться?
— А ты сам куда едешь?
Возчик пожал плечами:
— Да куда мне ездить-то? По воду, понятное дело. Второй раз уж нынче. Ну, так что?
— А давай! Спасибо, земляк! И правда: лучше плохо ехать, чем хорошо идти, как люди говорят!
С этими словами я взгромоздился на телегу. Правда, задница тут же соскользнула с грядки, но бочка не дала растянуться. Дядька хлопнул поводьями, как-то по-особому причмокнул и немолодая пегая кобылка покорно повлекла потяжелевшую телегу. Скорость оказалась не на много больше, чем у быстро идущего пешехода, но я на этом не заморачивался: город маленький, спешить некуда, а так хоть ноги от ходьбы отдохнут малость.
Возчик оказался разговорчивым, видно, из-за специфики профессии мужику не так много приходилось общаться, а характер требовал:
— Ты чей такой будешь, парень? Что-то я твоё обличье не припоминаю.
— Да вроде свой собственный. Сегодня приехал. А ты что, всех в лицо здесь помнишь?
Водовоз подкрутил ус:
— Всех не всех, однако многих. Как-никак, с малолетства тут живу, только на царскую службу и уезжал, пять годочков — а вспомнишь – будто бы неделька единая. Ты, я погляжу, тоже из служивых?
— Было дело.
— То-то я и гляжу: вроде из солдатов. Кличут как?
— Андреем.
— Православный, значит. Это хорошо. А то я уж думал — не дай бог, поляк попался. А меня все Валерием кличут. Чудное имя, вроде, но важнецкое. Святой мученик такой был, за веру Христову претерпевший. Водовоз я здешний: как вчистую из полка списали, так скоро пять лет, как этим промышляю. А ты, Андрей, каким ремеслом кормишься? — на лице отставного воина блуждала добродушная улыбка, но взглюд был жёсток и внимателен.
— Автослесарь я. Сход-развал, электрика всякая и прочее, что в машине есть. Ещё шофёром могу, но откуда здесь автомобилю взяться? Не Москва…
— Слесарь — это хорошо. Слесаря, парень, без куска хлебани в жись не будут!  Ты, как я понимаю, сейчас вроде работу шукаешь? Знакомое дело: сам такой же с китайской войны пришёл: привык за пять годов на всём казённом, а тут пришлось, по Писанию, в поте лица пропитанье добывать. Ты на паровую мельницу сходи, поспрошай, и в депу — тоже. А не возьмут — так ступай в Сувалки, там уж точно место будет. Только послушай моего совета: как чуток деньжат заведётся — ты солдатское-то смени на цивильную одёжу. Не любят тут поляки солдатов, могут и в личность сунуть, и булдыганом в висок запустить… Ты, кстати, почто обмундировку-то перекрасил? По уставу рубаха ж белая должна быть, ради опрятности и для радости глазозрительной.
А ведь действительно, я и не подумал, что до Русско-японской у нашей армии защитной формы не было: так и ходили в белых гимнастёрках цепями на пулемёты… Народу положили из-за этого много лишнего. У Куропаткина в восках даже в грязи измазывались, чтобы уберечься.
— Это, дядь Валера, для маскировки. Чтобы враг издалека не разглядел.
— Вота как… И то дело. Хотя не обессудь: вид у тебя не тот! Была б шинель — ещё и ничего бы, ан нету. Пропил, что ли? Да не спорь, «племянничек»: сам вижу, что пропил. Я ить понимаю. Я и сам погулять не прочь! А чего ж не погулять, когда во благовремении и в доброй компании?

+2

62

А ведь действительно, я и не подумал, что до Русско-японской у нашей армии защитной формы не было: так и ходили в белых гимнастёрках цепями на пулемёты… Народу положили из-за этого много лишнего. У Куропаткина в восках даже в грязи измазывались, чтобы уберечься.
— Это, дядь Валера, для маскировки. Чтобы враг издалека не разглядел.
— Вота как… И то дело. Хотя не обессудь: вид у тебя не тот! Была б шинель — ещё и ничего бы, ан нету. Пропил, что ли? Да не спорь, «племянничек»: сам вижу, что пропил. Я ить понимаю. Я и сам погулять не прочь! А чего ж не погулять, когда во благовремени и в доброй компании?
А ты кем в армии служил-то? Пушкарем или, к примеру, сапёром? В пехоту вашего брата слесарей забривать расчёту нету. «Длинным — коли, прикладом — бей» — этому каждого Ваньку из деревни выучить можно, а вот которые по механической части — те все наперечёт. Вот у нас в роте, к примеру, был такой Сёмка Жук, он до солдатчины у часовщика в Нижнем в учениках ходил, а после в подмастерьях. Чудной парень был: сам глиста-глистой, разве что грудь широкая, вечно левофланговым стоял. Зато голос такой солидный, басистый. И вечно, как говорить начнёт, так на «о» напирает, что будто поёт. Его благородье ротный Шварц его ещё «феноменом» обзывал, ну и дураком, понятно. Потому, говорит, тебе, феномену, учиться надо было, может, в царской опере пел бы, а на шомпол по стволу гонял с прочими дурнями. Так тот Сёмка раз взялся взводному фельдфебелю наградные часы за стрельбу чинить. Всё честь по чести сделал. Уж как офицера про то прознали — сказать не могу, то мне неведомо. Да только уже на другой день его мы только в церкви на молитве, да при кормёжке, да после отбоя и видели: человеку сразу послабления в службе пошли за его умения. Всем офицерам асы в порядок поприводил — и луковицы, и ходики по квартирам, а у полполковника Гнилорыбова даже хронометр корабельный англичанской работы — уж и не знаю, откуда тот его раздобыл. Потом его в ружейную мастерскую перевели, так он во всём полку бинокли всякие попеределывал, а уж винтовок неисправных и вовсе не осталось: даже старые берданки как на царском смотру блестели. Хороший был парень, душевный. Жаль, помер не по-хорошему.
— Как это — «помер»? Убили, что ли, или от дедовщины повесился? В смысле — жить расхотелось? Так ты же говоришь, начальство его ценило, а к таким вроде не особо цепляются…
— Не, не вешался, Господь с тобой! — мой попутчик быстро перекрестился. — Грех же неотмолимый! Нет, паря, не повезло ему в другом: усёрся. Мы как Пекин-то штурмой взяли, так генералы дозволили погулять малость. Ох, и напился я тогда у ходей ихнего ханшину! За малым от полка не отстал, добро, что начальство по городу патрули послало нашего брата собирать, которые на своих ногах не держались. Ну, а Сёмка — какой с него питух, с хлипкого такого? Так, одно название. Он больше насчёт пожрать: с измалетства голодал в людях, оно и понятно. Помню, всё говорил, что только в армии, спасибо Государю-Императору, вволю хлебушка наелся ржаного, да кулешу с салом. Кашевар у нас знатный был, Пал Макарыч: куховарил так, что ложкою не провернуть.
Старый солдат, разулыбавшись своим воспоминаниям, вновь подкрутил усы, да так, что кончики на какое-то время свернулись, как пружинки.
— Ну так вот, Жук тот, с прежней-то голодухи, очень пожрать обожал. А тут, в Пекине том добыл где то корзину слив. Да такую здоровую — пуда полтора, не меньше! Вот значит как. Понятное дело, с товарищами поделился, фельдфебелю, опять же, отсыпал, писарю тоже два котелка. Но нам-то те сливы — так, баловство. Закуска с них так себе, слабовата против русского огурчика, не говоря про сало. Так что не особо мы их и потребляли тогда. А Сёмка, с проста души, под стенкой крепостной уселся, чтоб, значит, солнышко не напекало — а злое в Китае солнышко, скажу я тебе, не то, что тут! — и давай ту хрукту уплетать одну за одной. Вот как сейчас помню: сидит, жрёт, косточками плюётся, когда и к фляжке приложится. Ну, что там дальше было — не видал, врать не стану, потому как ушёл тогда. Только как наш полк за город вывели и мы там лагерем встали, тут Жука нашего и скрутило. Не поверишь: в двое суток мужик помер. Доктор говорил — дезертирия болячка называется. Так он вроде как и не дезертир, чего бы ему такую напасть? Как по мне, приврал тогда доктор, чтоб нас припугнуть. Просто дрищ кровавый на Сёмку напал, и боле ничего. Там под Пекином и схоронили: кладбище там русское сейчас немалое, и всё больше солдатики лежат. Который пулей стреляный, которого болячка извела, а кто, как Жук, по дурости скончался. Это я к тому, до чего голодуха довести может! Не голодовал бы он до того всю жизнь, считай — может, и не зарвался б!
М-да… Весёленькая история, ничего не скажешь…

+2

63

Прода

М-да… Весёленькая история, ничего не скажешь…
Пока водовоз вёл свой рассказ, мы выехали за пределы городской застройки. Улица превратилась в средней накатанности полевую дорогу, по которой кобыла неспешно дотащилась до реки. Вернее сказать, это был весьма широкий канал с заросшими заснеженным рогозом берегами. Да, придётся теперь возвращаться обратно… Мне же в город надо, а город-то мы и проехали.
Остановив повозку у вырубленной рядом с берегом прямоугольной проруби, Валерий сноровисто поднялся и в пару секунд откинул дощатую крышку расположенного сверху бочки люка. Надо же, а я сразу и не обратил внимание! Никогда не думал, что в это время уже существовала такая конструкция, виданная с раннего детства на различных цистернах, начиная от молочных и заканчивая нефтеналивными. Спустившись наземь, мой попутчик вооружился трёхлитровым черпаком на рукояти, больше напоминающей оглоблю. Теперь, когда он больше не сидел, стало заметно, что одна нога водовоза вывернута под неестественным углом, носком сапога внутрь, что, впрочем, не мешает Валерию двигаться довольно споро.
— Ну чего, Андрей, я уже на месте. А тебе, чтоб на мельницу попасть — во-он туда топать, — ветеран Китайского похода указал рукой направо, где вдоль канала продолжалась та самая дорога. — Тут недалече, чуть поболе версты. Там насчёт работы и поговоришь. А не возьмут, так там в город дорожки есть, поднимешься, да и в депо пойдёшь. Слесарь — он человек для дела нужный, даст Бог — примут!
— Спасибо, успехов!
— Спасибо спасибом, а ежели место сыщешь — не забудь бимберу за добрый совет поднести. Ну, а нет, значит — нет!
С этими словами он принялся сноровисто черпать своим половником-переростком воду из проруби, чтобы тут же залить её в бочку.
Попрощавшись, я развернулся и направился в указанном направлении. Желания устраиваться работать на мельницу, или ещё куда-нибудь, у меня не было. Пока не было. До поры до времени необходимо, что называется, покрутиться в городке, провести визуальную разведку: где что расположено, как выглядят и ведут себя люди из различных социальных групп, что где продаётся и сколько стоит. Если случайно удастся добыть выброшенную кем-нибудь местную газету — будет вообще замечательно: информацию можно почерпнуть не только из серьёзных статей, но и из «светской хроники» и даже из обычных рекламных объявлений на последней странице. Например, я бы не отказался от объявления про продажу по сходной цене подержанной шинели с башлыком и нитяными перчатками: лёгкий холодок уже начал напрягать, поскольку полотняная гимнастёрка даже поверх нательной бязевой рубахи греет плоховато, а кисти рук уже заметно покраснели от холода. Да, неудачно мы сюда в середине зимы угодили. Будкис, зар-раза, не мог точнее прицелиться? Ну, чтобы не в январь, а в июль, например, провалиться? А если всё же в январь — то куда-нибудь в Австралию или Южную Африку! «Трансва-аль, Трансва-аль, страна моя, ты вся горишь в огне!»
Как там дальше? Не помню. Да и не знал никогда. Зато там буры, кафры, жирафы, и что немаловажно — золото и алмазы. Кимберлитовые трубки — это вроде как тоже там. А здесь что? Снег, проигрываемая война, безденежье и желания «два в одном»: пожрать и согреться. Ну, насчёт жратвы — придётся немного погодить до встречи с парнями. У них здешняя «пятихатка» есть, а пятьсот рублей в Империи — Деньги! Прикупят чего-нибудь. А чтобы согреться — нужно вернуться от берега канала в город. Вон, кстати, и дорожка вверх поднимается, туда и потопаем. А что до мельницы не дошёл, так и бог с ней. Вон она, в двухстах метров впереди за деревьями виднеется. Что там крутиться без дела? Ладно, «отставить разговоры, вперёд и вверх, а там…».
Вновь в город я поднялся минут за десять, не более того. Вернее сказать, вернулся я не совсем в город, а к стоящей на краю кручи смотровой площадке, ограждённой достигающими диафрагмы каменными перилами с белой ротондой-колоннадой в центре. От нечего делать поднявшись по ступенькам вошёл внутрь сооружения. Да, вид, надо сказать, впечатляющий! Несмотря не набольшую высоту относительно прилегающей местности, отсюда было видно на несколько километров вокруг на три стороны света. Прямо передо мной внизу ровной лентой тянулся Августовский канал, за ним в разных местах были разбросаны причудливой формы озёра, а вдалеке почти во весь горизонт темнел лес. Августов… Лес… Так, а ведь это же, наверное, те самые Августовские леса, в которых в феврале девятьсот пятнадцатого десять дней дрался в полном окружении корпус генерала Булгакова, своим ожесточённым сопротивлением дав возможность остальной русской армии отойти с минимальными потерями! Сколько я дома читал об этой Мазурской операции, но никогда не мог себе представить, что окажусь не просто в этих же местах, а за целых десять лет до этой битвы! Вот же чёрт: ведь если так посмотреть — сбылась мечта реконструктора! Вот только что-то никакой радости от этого не ощущается… Конечно, исторические события — штука интересная, но только когда читаешь о них, сидя в мягком кресле или роясь в интернете. А вот когда понимаешь, что совсем скоро, по меркам Клио, над этим тихим и патриархальным лесом начнут рваться шрапнели, а белый снег покроют трупы в измазанных кровью русских шинелях, с раскроёнными черепами и вывалившимися из животов кишками, становится сильно не по себе. Семь тысяч убитых — только за один день. Не считая раненых… После боёв немцы захватят в плен пятнадцать тысяч расстрелявших последние патроны солдат и офицеров. Августов будет парализован на целый день, пока серые колонны будут идти к железной дороге, где русских набьют в вагоны для перевозки скота и вывезут в «коренную» германию и в Австро-Венгрию. После войны окажется, что из пятнадцати тысяч человек, пленённых на Мазурах, выживет чуть больше трёх…
Сколько я стоял, глядя на место не случившейся пока трагедии — сказать сложно. Может, десяток минут, может — полчаса. Стоял. Смотрел… Щемило…
Наконец, развернувшись, я решительно зашагал прочь от смотровой площадки. Оказалось, что от неё ведёт, параллельно большой дороге, ровная пешеходная тропинка, слегка присыпанная нежным неутоптанным снежком. Я выбрал её, поскольку основной шлях уходил немного в сторону, так что решил срезать. Вскоре тропинка привела к фигурной калитке в зелёной парковой ограде. За забором стройными рядами тянулись деревья аллеи, покрытые снежными накидками аккуратно подстриженные кустарники. Где-то вдалеке слышались крики и смех играющей детворы.
Потянул калитку на себя. Не заперто. Ну что ж, всегда любил зимний парк, вот только гулять приходилось в нём не часто. Как говаривал моё дедуля, «недосуг». Крайний раз уж и не припомню, когда бродил по аллеям просто так, без какой-то определённой цели или срезая путь в вечной городской суетне…
А здесь спешить некуда. На дворе — начало двадцатого века: ни тебе телевизоров, ни тебе компьютеров с интернетом, ни вечно набитого общественного транспорта, ни пробок, ни стрессов… Хотя стресс, наверное, всё-таки есть. Эта штука психическая, и от технического и социального прогресса зависящая не слишком. Думаю, кроманьонец, успевший заскочить в пещеру, не угодив под ноги несущемуся на весеннюю случку мамонту, дёргался не меньше пешехода века двадцать первого, спасшегося от идиота в заниженной «тачиле», который «машын купыл, права купыл, а как эздыть — нэ купыл, дэнэг пажалэл!». Вот только мамонт в свой адрес слышал гораздо меньше «ласковых» слов, чем спустившийся с гор ишак. Ну, так лингвистика: язык развивается с каждым столетием.
Так, никуда не спеша и не опасаясь выскакивающих в чистом поле из-за угла ишаков верхом на мамонтах, я дошёл до конца боковой аллеи и свернул на широкую центральную. Здесь уже между кустами двумя рядами стояли большие садовые скамейки, снег с которых был заботливо кем-то сметён. Впрочем, и на самой дорожке снега практически не было, и мелкое каменное крошево жёлто-охристого цвета похрустывало под подошвами моих яловых сапог. Справа от меня виднелась белая арка парковых ворот, справа, в конце аллеи торчали заснеженные качели-«лодочки» и какие-то дощатые павильоны. Людей на аллее почти не было, только на одной из дальних скамеек какой-то господин в чёрном пальто и чёрной же меховой шапке читал газету, да возле качелей играли в догонялки трое детей под присмотром то ли мамаш, то ли нянек, активно что-то обсуждавших меж собой.
Решив подождать, пока господин в чёрном дочитает газету — а вдруг он её оставит тут же? Информация-то нужна! — я направился к стоящей у центрального входа в парк афишной тумбе, густо заклеенной разного рода плакатами и рекламой.. Но не дойдя десятка полтора шагов вдруг услышал: «Стой, солдат!». Поскольку обращались явно ко мне, я выполнил требование и повернулся. Передо мной стоял здоровенный — явно за два десять ростом усатый полицейский в точно такой же форме, как виденный утром у вокзала.
— Ты что, читать не умеешь? Для кого написано, что всякой скотине здесь не велено?! — Блюститель явно был не в духе.
— Читать я умею. А в чём, собственно, дело, уважаемый? Я что-то нарушил? Представьтесь, пожалуйста!
Проигнорировав мои слова, полицейский крепко ухватил меня выше локтя и потащил к выходу. Моя попытка вырваться ни к чему не привела: пятерня у мужика соответствовала общим габаритам, а хватке мог бы позавидовать сам Валуев. Применять же более радикальные методы, чтобы освободить руку, я не решился: кто его знает, что здесь полагается за «сопротивление сотрудникам при исполнении». Вон, в кабуре «смит-вессон», а там шесть патронов в барабане, и каждая пуля — без малого одиннадцать миллиметров. Не пристрелит — так искалечит надолго.
Выволокши меня наружу, полицейский чин остановился:
— Умеешь, говоришь читать? И чего нарушил — не ведаешь? А вот так вот — понятно, чего нарушил?
Палец его свободной руки указующе тыкал к аккуратной табличке на воротах:
«Солдатамъ и собакам входъ воспрещёнъ!»

+1

64

Продолжение

Борис

Кабинет, где трудился на благо империи помощник пристава, мы нашли без труда: высокая филенчатая дверь, покрытая тёмно-коричневым потрескавшимся за долгие годы лаком была даже слегка приоткрыта: не то кабинетосиделец пытался так проветривать помещение, не то просто предпочитал на слух воспринимать происходящее в длинном полутёмном коридоре казённого здания.
Стас решительно постучал и тут же вошёл, одновременно с раздавшимся «Да!». Через секунду я также оказался в кабинете, плотно прикрывая дверь за собой. Помещение оказалось небольшим, скорее, я назвал бы его маленьким, если бы не высоченный — метров под шесть — потолок и создающее некую иллюзию простора большое окно прямо напротив входа. После полумрака коридора мне показалось, что в комнате даже слишком светло, так что пришлось прищуриться. Спиной к окну за тяжёлым даже с виду канцелярским столом, уставленном стопками папок, недорогим письменным прибором, керосиновой лампой и странной трёхгранной призмой, украшенной поверху имперским орлом, сидел начинающий лысеть гладко выбритый сухощавый мужчина лет тридцати пяти в тёмно-зелёном мундире с узкими серебряными погонами на плечах. Видимо, до нашего вторжения он что-то искал в стоящем перед ним картотечном ящике, подобном тем, которые ещё можно встретить в городских библиотеках, но заметно более широком.
Шкафчик с подобными же ящиками стоял у стены напротив аккуратно побелённой высокой печи, как я понимаю, одной на два соседних кабинета. Похвальная экономия, почти по-европейски. Путь посетителям вглубь кабинета преграждала погрудная стойка, покрытая тем же потрескавшимся лаком, что и дверь, на которой на замызганном подносике помещалась дешёвенькая даже с виду чернильница с парой перьевых ручек вроде тех, которые у нас в школе были на факультативных занятиях по черчению, а рядом — пресс-папье и несколько листков бумаги.
— Чему обязан, господа? — Владелец кабинета внимательно поглядел на нарушителей его чиновного уединения.
— Павел Аполлинарьевич? Здравствуйте. Мы к Вам по делу… — Приветливости улыбки Трошицинского мог бы позавидовать и шведский король, вручающий «Нобелевку» очередному корифею человечества.
— К нам без дела не ходят… Постойте, посетителям не дозволено… — Полицейский чиновник был искренне удивлён, когда Стас, подняв закреплённую на петлях часть доски, ловко откинул внутренний крючок и решительно миновал перегородку.
— Вы уж простите, Павел Аполлинарьевич, но мы ненадолго… Мы люди приезжие, время бережём и ценим. И своё время ценим, и Ваше… Так что не окажите в помощи.
Следующие несколько секунд мы изображали, стоя вокруг стола, нечто вроде вершин гипотетического треугольника, взглядами проецируя невидимые его стороны. Наконец, помощник пристава вновь опустился на своё место, возвращаясь к психологически комфортной позиции «чиновник и просители»:
— Итак, господа, я вас слушаю. Потрудитесь изложить своё дело, из-за которого вы устроили столь бесцеремонное вторжение?
— Я инженер Трошицинский, Станислав Станиславович, из Киева. Вот мои документы. — На стол перед полицейским чином лёг тот самый, выданный в 1903 году предку нашего одноклассника «бессрочный» паспорт, в котором, в отличие от современных документов такого характера отсутствовала фотография владельца, зато на второй страничке, сразу после фамилии, значилось: «Звание: дворянинъ». Обсуждая вчера наш визит в полицию, мы как раз и исходили из того, что в сословной Российской Империи слову дворянина придаётся несколько большее значение, чем показаниям простых смертных, а уж тем более тех, чьих предков всего лет сорок перед этим пороли на конюшнях, а то и просто продавали, словно домашних животных.
— А это — продолжил Стас, кивком указывая на меня, — господин Гележин, журналист. — При этих словах чиновник внимательно и несколько неприязненно взглянул мне в лицо. Поскольку мы продолжали стоять, смотреть ему пришлось снизу вверх. На мгновение мне показалось, что глаза его оказались на одной линии с тонкими полосками на его погонах с вертикально расположенными парами звёздочек. Колючий такой взгляд… — Он вам всё и изложит.
— Итак, я вас слушаю?.. — Пальцы помощника пристава натренированно перелистали документ, после чего он, видимо, удовлетворившись, кивнул и вернул паспорт Трошицинскому.
Ну, раз слушаешь, так слушай… Вилку только приготовь, спагетти снимать. Свою «легенду» я продумал основательно, и даже протестировал рассказ на Троцком. Но вот как к нему отнесётся местный представитель власти? Ну, помогай Боже!
— Как уже сказал Станислав Станиславович, я журналист. По заданию редакции был в Варшаве, собирал материалы об истории оперы. Надо сказать, тамошний театр мало в чём уступает лучшим европейским образцам, а в чём-то, возможно, и превосходит. — Я, не моргнув глазом, излагал читанное когда-то в интернете. На что на что, а на плохую память репортёру жаловаться не приходится. — Там встретился с господином Трошицинским. Мы давние знакомые, в Киеве живём неподалёку, поэтому встреча в чужом городе была для нас обоюдно приятна. Он и предложил меня написать для планируемого к изданию сборника по гидростроительству статью об Августовском канале. Поскольку моя задача в Варшаве к тому моменту была выполнена, я согласился. Сами понимаете, дополнительный доход никогда лишним не бывает.
— Понимаю, разумеется. Но к чему мне это всё знать? — «Пал Аполлинарич» явно начал раздражаться. — Я к каналу касательства не имею, к театрам — тем более!
Рассерженный полицейский — несговорчивый полицейский, поэтому я поспешил слегка сократить свой рассказ, чтобы не раздражать хозяина кабинета ещё больше.
— Зато вы имеете касательство к полиции! Дело в том, что у меня пропал бумажник. Вероятно, его вытащили. А там все мои документы и деньги! И как мне теперь быть? Хорошо, что господин Трошицинский согласился прийти сюда, удостоверить мою личность, а то бы я даже не знал бы, что делать! Вы представляете, что означает оказаться без документов в чужом городе! Ладно бы деньги: деньги приходят и уходят, но как быть без паспорта?
— И много было у вас денег… в пропавшем бумажнике?
— Около двухсот рублей, точно сказать не могу…
— Солидно, солидно… Только заявления о пропаже необходимо подавать по месту пропажи. Где именно пропал ваш бумажник? — Полицейский глянул даже с каким-то участием.
— Откуда я знаю, где он пропал? В Варшаве был при мне, а в Августове уже не стало!
— Господин… Трошицинский, — помощник пристава чуть замялся, обращаясь к моему спутнику. — Имеете ли Вы подтвердить рассказ этого господина?
— Да, конечно. — Стас уверенно кивнул. — На вокзальной площади Борис Иванович и обнаружил, что деньги и документы украдены.
— Пропали, господин Трошицинский. Пока у нас нет прямых доказательств покражи, приходится исходить из того, что бумажник пропал. Господин… э…
— Гележин.
— Да, господни Гележин мог его где-то оставить, например, в варшавской гостинице, либо в поезде, мог нечаянно обронить, сунуть между вещей…
— Не мог я сунуть! Я все вещи пересмотрел!
— Я рассматриваю различные варианты. Те-о-ре-тически — могли… Но даже если ваш бумажник и похитили…
— Что значит «если»?!
— Не переживайте вы так. Даже если и бумажник похитили, повторяю, — то, как подтверждает господин Трошицинский, пропажу оного Вы обнаружили сразу же по прибытии в наш город, верно?
— Верно.
— Прекрасно. Следовательно, пропажа произошла вне Августова. Следовательно, Вам следует подавать заявление о пропаже по принадлежности — в железнодорожное жандармское полицейское управление, для чего я советовал бы вернуться в Варшаву: всё равно бумага пойдёт сперва по инстанциям. Полиция же города к данному происшествию отношения не имеет.
Засим, господа, я вас не задерживаю…
С этими словами помощник пристава привстал, опираясь о крышку стола, давая понять, что разговор окончен.
Однако мы ещё вчера, обсуждая этот визит, предполагали, что одним из вариантов реакции на мою «легенду» станет желание полицейских отмазаться от «висяка» на подведомственной территории — тем более, что пропавший бумажник с деньгами и документами существовал лишь в нашем распоряжении и отыскать несуществующее не удалось бы и всей полиции мира вместе взятой — и «перекинуть стрелки» на своих «смежников». За время своей репортёрской работы в двадцать первом веке я не раз сталкивался с подобным. Так что теперь наступало время «второй части Марлезонского балета».
В разговор вновь вступил наш потомственный шляхтич:
— Павел Аполлинарьевич, конечно, господин Гележин последует Вашему совету. Но, простите, нельзя же до того момента ему быть без единого документа. Денег Борису Ивановичу я одолжить могу, поскольку знаю его много лет, а вот выписать паспорт, увы, не в моей власти… Это, прошу прощения, исключительно Ваша прерогатива…
Троцкий вновь расцвёл джеймсбондовской улыбкой во все тридцать два зуба. Нет, всё же зря он пошёл в Политехнический: ведь великий артист пропадает! С такой харизмой ему бы сиять на лучших европейских экранах!
Чиновник вновь утвердился за столом:
— Увы! Как вам, должно быть, известно, документы оформляются по месту постоянного проживания. А поскольку господин Тележин…
— Гележин.
— Простите. Поскольку господин Гележин в настоящий момент находится на территории Привислянского края, то для получения бумаг ему необходимо проследовать обратно в Киев, где и подать соответствующее прошение в местную полицию.
— Именно потому, что господин Гележин находится на территории Привислянского края, ему и нужно иметь законно оформленные документы. — Трошицинский, как и договаривались. Проявлял вежливую настойчивость. — И было бы весьма благородно с Вашей стороны, Павел Аполлинарьевич, посодействовать в этом. Вы же помните, как господин Лесков описывал мытарства своего Левши, оказавшегося по возвращении из Англии на родную землю без документов. А ведь оказался тот за морем согласно поручению самого Государя. Конечно, это литература, но не хотелось бы даже намёка на подобное. Я лично готов компенсировать время, потраченное Вами на решение этого вопроса… Так каково же будет Ваше положительное решение?..
***
…Час спустя, когда финансы Трошицинского сократились ещё на десять рублей и пятьдесят копеек — полтинник за бланк пришлось оплатить отдельно — а помощник пристава стал на червонец богаче, мы вновь сидели в гостиничном номере, отмечая купленной в винной лавке водочкой и приобретёнными у торговки пирожками и домашней колбасой на закуску мою легализацию в двадцатом веке. Правда, провести такую же операцию с Воробьёвым, если он отыщется, вряд ли получится: по крайней мере в этом городе. Впрочем, оставаться здесь надолго мы не собирались: Стас рвался скорее покинуть русскую Польшу, чтобы оказаться ближе к промышленному центру России. На мой вопрос, а почему, собственно, он не хочет перебраться в не менее насыщенную заводами гораздо более близкую к Европе Варшаву, тот вновь повторил рассказ о предстоящих в Польше революционных потрясениях, и что нужно начинать производство подальше от баррикадных боёв и тысячных демонстраций. В российской провинции, то бишь. Там, где даже сходка-маёвка двух-трёх десятков пролетариев бывает раз в год, и то считается страшным ЧП у местных жандармов.
Ну что же, я его отговаривать не собирался. Пусть едет, пусть строит там свой автогигант. Сильно сомневаюсь, что тех денег, которые у него есть, хватит на открытие хотя бы велосипедной мастерской. Тем более, что с моей подачи имеющиеся деньги для сохранности были поделены на три части: сто рублей Стас выделил мне, столько же отложил на случай, если в ближайшее время удастся найти Андрея, остальное оставил у себя в качестве, как он выразился, стартового капитала. Так что теперь у меня имелась сумма хоть и не огромная, но по здешним меркам достаточная при умеренных запросах. А мы, латыши, всегда были по-европейски экономными. Помню, как пацаны в школе всегда удивлялись, что выданные мне из дому бутерброды были нарезаны так аккуратно, что через ломтик хлеба можно было смотреть лампочки: реально просвечивало. А учитывая, что во внутреннем кармане пиджака, аккуратно вложенный внутри книжечки чехла айфона, теперь находился листок с заголовком «Временный вид на жительство», то для моего старта к деньгам и известности в журналистской среде Российской Империи никаких препятствий больше не существовало. Я ещё покажу, что такое настоящая европейская пресса двадцать первого века!
— Стас, почему водка греется? Непорядок!
— Так наливай.
С мерным бульканьем остатки жидкости переливаются из слегка запачканного сургучом горлышка бутылки по чайным стаканам. Стасу — побольше, себе — как всегда. Ни к чему перегружать организм.
— Ну, за Воробьёва, чтоб быстрей нашёлся!
Короткий «дзыньк» стекла, короткий же глоток, вдогонку прошедшему в пищевод алкоголю — несколько ломтиков колбасы и кусочек пирожка с яйцами и луком. Хорошо! Но — достаточно.
— Знаешь что, Стас, а давай я схожу, покручусь на том месте. Вдруг он сегодня появится. Ты же вчера забыл название гостиницы написать. Вот я и встречу, а не дождусь — хоть граффити твоё доделаю.
— Я с тобой!
— НИ к чему это. Не маленький, не потеряюсь. Да тут и идти-то всего ничего, проветрюсь немножко, заодно к ужину чего-нибудь прикуплю. А ты пока приберись тут.
Не дожидаясь ответа, я накинул брошенное на стасову кровать пальто и, прихватив купленную вчера шапку, вышел за дверь.
Быстро черканул несколько слов, вырвал страничку из записной книжки и, сложив аккуратным квадратиком, воткнул в щель рядом с дверной ручкой. После чего, спустившись  в вестибюль, предупредил служителя, что господин Трошицинский отдыхает, просил не беспокоить, вышел на улицу.
Вскоре я был на памятном перекрёстке, где мы расстались с Андреем. Разумеется, здесь никого не было, да я и не ожидал никого увидеть. Оглянувшись по сторонам, и убедившись, что улица пуста, я вынул из кармана гелевую ручку и, быстро подойдя к оставленной вчера Станиславом настенной надписи, быстро добавил название гостиницы. В конце концов, а вдруг Дрей Ю действительно отыщется? Вдвоём со Стасом им будет спокойнее.
Через несколько минут, пройдя триста с небольшим метров, я уже входил в краснокирпичное здание августовского вокзала. Оглядевшись и оценив обстановку, я подошёл к окошку кассы:
— Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста: как я могу доехать до Харькова?

+1

65

Продолжение
Через несколько минут, пройдя триста с небольшим метров, я уже входил в краснокирпичное здание августовского вокзала. Оглядевшись и оценив обстановку, я подошёл к окошку кассы:
— Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста: как я могу доехать до Харькова?

Станислав

Примерно час после ухода Бориса я, как говорили у нас в школе, «пинал балду». Развалившись на кровати, гонял «Змейку» на экранчике телефона пока организм не напомнил самым решительным образом, что от продуктов его жизнедеятельности необходимо периодически избавляться. А поскольку в этой гостинице, при наличии умывальника в номере, «удобства» размещались в конце коридора, пришлось в резком темпе прекращать игру и торопливо топать туда, куда даже царь не на карете ездит. Обратно спешить уже необходимости не было, так что возвращался в номер я спокойно. Однако спокойствия мне хватило только до двери. Там, на полу, я увидел аккуратно сложенный бумажный квадратик цвета яичного желтка. Видимо, он упал, когда я торопливо покидал номер. Наклонившись, я подобрал и развернул записку, уже подсознательно ощущая неприятность.
Так и есть. На плотной жёлтой бумаге с логотипом известной германской фирмы канцпринадлежностей не изобретенная пока в этом мире капиллярная ручка зпеечатлела послание Будкиса:
«Уезжаю, не ищи. Строить заводы и машины — это не моё: не умею и не буду. Всё равно красные всё порушат. С моим талантом я в любом СМИ не пропаду. А вам с Андреем желаю удачи. Деньги верну, если Бог даст встретиться. Спасибо за всё и извини.
Борис.
P.S.: Когда война начнётся, ищи меня в Америке. А до того — не надо искать. Не найдёте»

Ну, Будка! Ну, скотина! Так обманал! И главное — ведь сто процентов всё заранее спланировал, пся крев! Пока материально зависел от меня — и не вякнул даже, а как только получил документ и деньги — в тот же день и свалил! У, морда балтийская! Поймаю — изуродую, вот как пан Езус свят! Все зубы выбью!
Ладно, не хочешь с нами работать — чёрт с тобой! Не пропадём. Тем более, что с такого помощник — как с говна конфета: «эн-тэ-лэ-хенция!».Но ты, пёсий сын, скажи открыто, мол, ребята, так и так, помочь ничем не смогу, а мешать не стану. Что мы, не поняли бы? Разошлись бы, как в море корабли — и адью! Каждый в свою сторону. А этот ушлёпок затихарился и слинял как последнее чмо. Ну, погоди! Я тебе ещё покажу! Заскочив в номер, я накинул пальто и шляпу прямо поверх рубашки, сунул ноги в ботинки и, заперев за собой дверь, быстро спустился в вестибюль гостиницы.
Узнав у портье, что Будкис ушёл уже больше часа назад, попросив не тревожить «хозяина», то есть меня, а куда направился — неизвестно, я выскочил на улицу. Ну куда мог деваться Борька в чужом городе? Либо отправиться на вокзал и уехать в одному ему известном направлении, либо затаиться где — то в гостинице или просто в трактире, чтобы переждать время и тоже уехать, но попозже. Не думаю, что он бы решил остаться здесь надолго: Августов — городишко маленький, а Борька всегда стремился к известности, а тут — кому он тут станет известен? Разве что паре сотен читателей местной газеты, если в этом захолустье вообще выпускается хотя какой-то печатный листок. Причём желательно, чтобы известность пришла с минимальными затратами лаже умственного характера, не говоря уже о финансовых, а тем более — о физических усилиях. Из древней дилеммы «работать или не работать» он всегда выберет второе. А если это невозможно, тогда включается принцип Яшки-артиллериста: «Мне бы такую работу, чтобы поменьше работы. Начальником могу!».

+1

66

Минуты через две я поймал извозчика, распорядившись ехать к вокзалу. Не то, что лёгкие санки были комфортнее прежней моей «шкоды», скорее — наоборот, но выбирать не приходилось. При нехватке времени лучше уж перетерпеть холодный ветер, обдувающий лицо при быстрой езде, чем топать на своих двоих. Однако моя спешка ни к чему не привела. На вокзале, как выяснилось, никто не обратил особого внимания на неброско одетого господина и уж тем более не мог сказать, уехал ли он отсюда каким-то из трёх проследовавших за последний час поездов или ушёл своими ногами. Я бы даже не был уверен, что Борис вообще появлялся здесь, если бы не обратился к полицейскому на крыльце. Как выяснилось, блюститель закона и порядка обладал профессионально хорошей памятью и имел понятие о такой штуке, как словесный портрет. Он-то и подтвердил, что да: человек в чёрном пальто действительно заходил в здание вокзала больше часа назад; нет, никакого багажа при нём не было и назад он не выходил, «по крайней мере, не через эти двери, ваша милость»; не известно, уехал или не уехал: поезда, конечно, были, но из вокзала можно выйти и через перрон, а там — по путям в рабочую слободку.
За развитую память полицейский получил премию в виде гривенника, а я, ненадолго зайдя снова в зал и списав на всякий случай из расписания номера и маршруты поездов, которыми теоретически мог уехать, и скорее всего, таки уехал, Борис, вернулся к терпеливо ожидавшему извозчику. Ещё часа два ему пришлось возить меня вдоль насыпи железной дороги и по городским улицам: для очистки совести я всё-таки решил испытать удачу: хоть шансы на то, что вот так просто по дороге я увижу Будкиса или Воробьёва стремились к нулю, ну а вдруг? Увы, чуда не произошло…
Накатавшись до полного замерзания лица и протрезвления, я, в конце концов уверился в полной тщетности попыток обнаружить хоть кого-то из приятелей. В конце концов — что поделать, люди они взрослые, самостоятельно могут о себе позаботиться. Придётся и мне заняться своим будущим. Как нам рассказывали когда-то в школе, «каждый сам кузнец своего счастья». До известной степени это так. Ну что же, пора заняться планом постройки «кузницы». Спасибо, что в своё время в Политехе я не только не прогуливал факультативы по истории развития техники, но и почитывал кое-что дополнительно, так что в памяти должно отложиться достаточно, чтобы не изобретать «космические корабли, бороздящие Большой театр»: в каждой эпохе технический прогресс обеспечен технической базой и производственными отношениями. С последними в Российской Империи всё понятно, до 1914 года они хоть и отставали от уровня ведущих капиталистических держав вроде Германии, Великобритании и Франции, однако график отрыва от полностью аграрного производства к промышленному постепенно полз вверх. Чего-чего, а почти даровой рабочей силы российской промышленности хватало с избытком: беднейшая часть крестьян, не пристроившаяся батрачить за долю урожая или за долги к зажиточным сельским хозяевам или в редкие богатые поместья, ежегодно тянулась в города, пополняя ряды фабрично-заводских рабочих. Кто-то из них, конечно, становился высококвалифицированным, а следовательно, и прилично оплачиваемым пролетарием, но девять десятых так и перебивались копеечными — в прямом смысле слова, по 3-5, редко 10-12 копеек за 16-18 часов труда — заработками. Впрочем, многие и этому были рады.
До Первой мировой войны промышленники в России сколачивали многомиллионные состояния: даже знаменитый Нобель — да-да, тот самый, которого премия — поднялся на русских нефтяных ресурсах и грошовой оплате труда. Мы, конечно, пока не Рокфеллеры и не Нобели… Но — пока. А там увидим.
В принципе, даже тот уровень станочного парка, который существует сейчас в России, позволяет изготавливать многое из того, что пошло с конвейера только в тридцатые, а порой — и в начале шестидесятых годов. Вопрос упирается в технологии, отсутствие обученных кадров и банальное незнание «а что — ТАК можно?!». Можно! А главное: нужно. Если всё-таки удастся к четырнадцатому году дать русской армии приличный грузовик с нормальной проходимостью, хотя бы уровня ЗиСа-трёхтонки вместо тех «динозавров», с которыми вступили в Мировую войну, а главное — достаточно её ими «наполнить», то это может здорово изменить всю картину последующих событий.
Да, что-то я размечтался. Пока что до грядущей победы автомобилизма в отдельно взятой Империи немногим ближе, чем до Австралии пешком.
Так что, как говаривал в своё время Андрюха, «дискач начнётся от духовки». Для начала потребуется составить план работы и подготовиться с инженерно-теоретической точки зрения. Без толковых чертежей только коннектикутские янки и разные Лисовы умеют мастерить, а главное — налаживать производство разных там велосипедов с гранатомётами. Поэтому что? Правильно. Вспомним родимый Политех, где на первом курсе в раззвездяйские студенческие головы пытались вкладывать понятие не только об умении пользоваться инженерно-дизайнерскими программами-«рисовалками», но и об элементарной работе с кульманом и рейсшиной. Так что, панове, без незапланированной траты пенёнзов, похоже, не обойтись.
Чуть подавшись вперёд — что в санях делать, как выясняется, не очень удобно, — коснулся руки извозчика:
— Любезный! Здесь где-нибудь продаются чертёжные принадлежности?
— Цто пан хце? Не вем, цо естем жертежные?
— Ну, карандаши, линейки, бумага…
— А, то пан мувит про галантерею! Сию хвылынку! — Уяснив, наконец, куда везти странно ведущего себя пассажира, извозчик радостно хлопнул вожжами, лошадь ускорила шаг — не знаю, как там называется, рысь или аллюр — и санки рванули так, что ветер снова чуть не приморозил мои щёки к зубам.
Всё-таки Августов — городок маленький. Уже через три минуты (вместо одной, как обещал извозчик) — мы лихо прокатили мимо строящейся базилики — уже сейчас было видно, что это будет прекрасное архитектурное сооружение — и остановились у дверей с вывеской на двух языках «Галантерейныя товары I. Бунши. Открыто ежедневно». Мне сразу вспомнилось всенародно любимое «У всех трудящихся два выходных дня в неделю. А мы, цари, работаем без выходных». Интересно, однофамилец или родственник? Тьфу, что это я! То ж персонаж, личность не существовавшая!

+1

67

Всё-таки Августов — городок маленький. Уже через три минуты (вместо одной, как обещал извозчик) — мы лихо прокатили мимо строящейся базилики — уже сейчас было видно, что это будет прекрасное архитектурное сооружение — и остановились у дверей с вывеской на двух языках «Галантерейныя товары I. Бунши. Открыто ежедневно». Мне сразу вспомнилось всенародно любимое «У всех трудящихся два выходных дня в неделю. А мы, цари, работаем без выходных». Интересно, однофамилец или родственник? Тьфу, что это я! То ж персонаж, личность не существовавшая!
—  Подожди пока тут, — обратился я к предку таксистов, вылезая из саней. Если найду нужное — так чтоб покупки в руках не тести. Тот же кульман в карман не спрячешь. — Сейчас присмотрю себе кое-что, да и поедем.
— А за простой, пан, пенёнзов надбавить надо. А то ведь на месте стоять — седока не видать.
М-да… Точно предок таксистов: «счётчик тикает».
— Хорошо. Сколько там выходит вместе с тем, что уже накатали?
— Тринадцать копеек, пан. Мы люди честные, нам лишних денег не нужно.
Хорошие деньги. Не думаю, что он извозом каждый день зарабатывает столько. Ну да не до того, чтобы торговаться: уже подзамёрз порядком.
— Хорошо. Вот тебе четырнадцать, чтоб потом сразу в гостиницу отвёз.
— Дзенькуе, мосцьпан! Я вон туда, к углу отъеду, потому как фараон всё равно с середины квартала погонит. Не велено. Вы как выйдете, так помашите, мне, сразу подкачу!
Ну, бог с ним. Подождёт — хорошо, нет — так не разорят меня эти копейки.
По канонам архитектурной науки ещё девятнадцатого века, нужное мне здание было выстроено в два с половиной этажа. «С половиной» — это считая цоколь, за занавешенными окошками которого, прямо на уровне заснеженного тротуара, угадывалось какое-то шевеление. Увы, такова жизнь: кто-то живёт в президентском палаце, кто-то ютится в полуподвалах. Но если эти люди вдруг разом выйдут из подвалов, то обитателям палацев станет весьма неуютно!
За счет наличия цоколя первый этаж здания оказался заметно приподнят над уровнем мостовой и для того, чтобы попасть в магазин Бунши, требовалось сперва подняться на железное крыльцо почти метровой высоты. Создавший его мастер был настоящим художником кузнечного дела. Плавно изогнутые перила в виде виноградных лоз со свисающими спелыми гроздьями, где в каждом колечке «ягодки» веселой зеленью поблёскивали вставленные стёклышки, длинные неширокие ступеньки, гладкие сверху, в вертикальной своей части, обращенной к улице, были украшены орнаментом в виде переплетенных трав. А прямо у порога на всю придверную площадку раскинулось изображение сказочного дерева. Ствол его обвивало странное существо, имевшее змеиное тело, но мордой больше всего смахивающее на злобного японского демона из театра «кабуки». Из пасти монстра свисало на черешке здоровенное яблоко размером с мужскую голову. Поверх кроны дерева в виде полукруглой арки были выложены слова «Cum virtute Deus superatur diabolus».
Понять, что это латынь, я сумел, но смысл изречения так и остался для меня загадкой. Одно ясно: кузнец-художник в давно времена воплотив в этом крыльце своё — или же заказчика — представление о райском саде. Вот только Адама с Евой на месте не оказалось: то ли они еще не подошли к Древу Познания, больше смахивающему на дуб, чем на яблоню, задержавшись в каком-то ином уголке Эдема, то ли уже совершили грехопадение и были изгнаны? Так сказать, чтобы добывать пищу в поте лица, а в остальное время активно плодиться и размножаться. А что? Весьма приятный процесс, слава Всевышнему! Он ведь под горячую руку мог бы и размножение делением устроить, как у нимфозории в туфельках…
А вот дверь, к которой вело всё это великолепие, кроме своей трёхметровой высотищи, ничем особенно не выделялась. Стандартная филёнчатая, как и большинство в это время, из крепкого дерева, пропитанного морилкой, чтобы видны стали узоры фактуры дерева, с простой бронзовой ручкой. Тугая и тяжёлая. Это я понял, попытавшись по привычке из двадцать первого века потянуть её на себя. Впустую.
Что за… Потянул снова, сильнее. Опять не открывается. Холера ясна! Чуть отшагнул, глянул… А где петли? Ну, строители, муху им в ухо! Кто ж входные двери петлями вовнутрь ставит? Госпожарнадзора на них нет!
Досадуя на установщиков двери, а больше — на свою несообразительность, в сердцах с силой толкнул дверь от себя.
Бом-бдзень!!!
— А-ах!!!
Да что ж такое сегодня творится???
Что называется, «картина маслом: прямо за дверью испуганно застыла стройная девушка в светло-кремовом пальто с орнаментом из нашитых золочёных кружев — или как там эти штуки называются — и белой кроличьей шапочке. Рукой в перчатке ухватилась за другую: похоже, я умудрился треснуть дверью по тоненьким пальцам. У ног невинно пострадавшей — нечто, явно бывшее раньше аккуратным свёртком: порванная обёрточная бумага, рассыпавшаяся от удара об пол чёрная коробка то ли из фибры, то ли из картона, судя по виду, пара разбитых бутылок, от разлившегося содержимого которых в ноздри шибало знакомым с детства запахом фотофиксажа и много чёрных конвертиков, часть из которых при ударе раскрылась, являя взгляду лопнувшие стеклянные квадратики. Когда-то в детстве, на дедушкином чердаке я находил такие же в ящике со старым коробчатым фотоаппаратом и десятком брошюр по фотографированию, изданных частью в двадцатые годы, когда мой дед ещё бегал в школу, частью — вообще до революции. От нечего делать, помню, я их тогда пересчитал: уже в то время мне были интересны всякие технические знания. Жаль, не всё запомнил: «теория без практики мертва», как сказал кто-то из великих. Так что уверенно распознал в стёклышках архаичные фотопластинки. Впрочем, архаичными они были бы там, у нас, в двадцать первом веке. Может быть, даже антикварными. А в это время такое — если и не последняя новинка, то уж во всяком случае — хайтек.
Да… Нехорошо получилось.
— Прошу прощения, прекрасная паненка! Это моя вина, что так случилось. Мне так неловко. Разрешите, я компенсирую ущерб. Вам больно? Позвольте взглянуть, что с рукой: я умею оказывать первую помощь.
— Отнюдь! Я абсолютно здорова! Но извинения ваши принимаю.
О, как осаночка-то изменилась! Голова вздёрнута, лицо такое неприступно-гордое… а в глазах всё равно слёзы стоят… Обиделась девонька.
Из-за прилавка к нам подбежал продавец: то ли приказчик, то ли тот самый I. Бунша собственной персоной. Бейджиков сейчас носить не принято, а на лбу, как говорится, не написано. Засуетился, захлопотал, недовольный беспорядком в торговом помещении, зачастил делано-сочувственно:
— Ах, какая неприятность! Да как же можно так неосторожно с дверями! И вы, шановна паненка, — надо же крепче держать! Такая дорогая покупка — и вдребезги! Ах-ах! Но за поломку магазин ответственности не несёт: хрупким предметам падения возбраняются, фирма ни в чем не виновата! Вы уж извините, но из-за случившегося магазин временно закрывается. Ах, какой убыток торговле! Прошу вас, шановна паненка, прошу шановного пана покинуть помещение! Магазин закрывается!
— Погодите, уважаемый! О каких убытках для торговли вы говорите? Единственные убытки от моей неловкости понесла только пани. Пани...
— Домбровская! — Осанка девушки становится ещё горделивее, лицо торжественное, как у статуи в костёле.
— Да, пани Домбровская. И я готов по мере сил компенсировать эти потери. А вы-то что теряете? Не пойму.
— Как шановный пан не понимает?! Ведь теперь придётся всё закрывать, прибраться, проветривать — покупатели не смогут зайти! А не смогут зайти — не смогут и купить ничего. А не смогут купить — уйдут к конкуренту. А если кто-то почувствует, как неприятно пахнет сейчас химические вещества и расскажет людям, что у Бунши в магазине невозможно дышать — то сюда вообще больше никто не придёт, кроме полиции. И полицейские придут, конечно, не за покупками, а за штрафом. Откуда такие деньги у бедного человека? Придётся всё бросать и идти по миру с котомкой, чтобы хоть подаянием прокормить жену и чад своих!
Нет, в продавце явно пропадает талант великого театрального трагика. Он так картинно жестикулировал, играл на полутонах голоса, столь выразительно пользовался мимикой, что вполне бы мог без репетиции сыграть, например, Шейлока в любом провинциальном театре, несмотря на полное отсутствие семитских черт.
Вероятно, жителя патриархального девятьсот пятого года ему и удалось бы развести не «компенсацию» ещё и магазину, хотя фактически ущерб понесла девушка. Но со мной такое не проходит…
— Не нужно так переживать, уважаемый. Надеюсь, по котомки дело не дойдёт ни у вас, ни у ваших детей, дай им бог здоровья. Но если вы так резво будете выставлять за дверь потенциальных клиентов — это точно не способствует вашему бизнесу. Или вы думаете, что я зашёл исключительно затем, чтобы таким экстравагантным способом познакомиться с очаровательной пани Домбровской?
Кстати, — повернувшись к девушке, я в лучших традициях джентльменства приподнял шляпу, чуть склоняя голову, — позвольте представиться. Станислав Трошицинский, инженер-технолог.
Определённо, покойная прабабушка, которая в детстве упорно старалась привить мне «манеры, достойные настоящего шляхтича», сейчас имела бы все основания быть довольной правнуком. Судя по промелькнувшей, словно лучик солнца на затянутом облаками небе, мимолётной улыбке на лице барышни, юная носительница знаменитой фамилии также оценила мои старания.
— У вас странный выговор. Вы не здешний, пан Трошицинский?
— Вы совершенно правы: я хоть и поляк, родился в России, жил в разный местах. Сейчас вот здесь проездом из Америки. — Не знаю, зачем я ляпнул про Америку: видимо, сработало что-то в подсознании. Умом-то я понимал, что, прожив всю жизнь в другом, более стремительном и раскованном времени, своими привычками я отличаюсь от здешних людей так же, если не больше, как они отличаются, например, от людей эпохи Яна Собесского или Болеслава Кривоустого. Но за двое суток изменить привычки, характер, мышление — нет, это невозможно. Так что пусть лучше местные списывают мои странности на долгую жизнь за границей.
— Итак, любезный, — обратился я вновь к галантерейщику, — прежде всего я бы попросил вас показать нам с пани Домбровской точно такой же комплект фотопринадлежностей, как тот, которого она лишилась по моей неосторожности.
— Нет, пан Трошицинский, не стоит… — Попыталась возразить паненка. — Это очень большие расходы…
— Шановна пани желает меня опозорить? Я же сказал, что компенсирую убытки, и скорее солнце погаснет, чем кто-то из Трошицинских по своей вине не сдержит своего шляхетского слова! — Нет, в этот момент я не переигрывал. Я действительно это ощущал. Так что я, наконец, прекратил стоять у двери, как часовой у штаба, и прошёл вглубь магазина, попутно оглядывая имеющееся богатство выбора.

+1

68

Продолжение

— Шановна пани желает меня опозорить? Я же сказал, что компенсирую убытки, и скорее солнце погаснет, чем кто-то из Трошицинских по своей вине не сдержит своего шляхетского слова! — Нет, в этот момент я не переигрывал. Я действительно это ощущал. Так что я, наконец, прекратил стоять у двери, как часовой у штаба, и прошёл вглубь магазина, попутно оглядывая имеющееся богатство выбора.
Галантерейная торговля в отдельно взятом городке Российской Империи, судя по увиденному, если и не процветала, то и не бедствовала. Вдоль двух стен буквой «Г», отделённые от покупателей широким чёрным прилавком, вытянувшись на четыре с лишним метра к потолку стояли ряды стеллажей. Их полки были аккуратно уставлены различными коробками, корзинками, стопами бумаги, рулонами клеёнки и тканей, какие-то тючки и бухточки верёвок разного цвета и диаметра и многого множества иных полезных вещей. Дотянуться до верха продавец мог, поднявшись на ступеньки сооружения, напоминающего гибрид малярных лесов, аэропортовского трапа и садовой лесенки. Поскольку прилавок мешал детальному рассмотрению сего чуда изобретательности, нижнюю часть этой приспособы я разглядеть не смог, но полагаю, что перемещалась она на каких-то колёсиках, поскольку перетаскивать такую махину в ручную, рискуя зацепить размещённый на стеллажах товар — задача нетривиальная.
Прямо напротив входа за прилавком часть полок прикрывалась ростовым портретом императора Николая Второго в парадном мундире, украшенном наградами и голубой диагональной лентой. Верхний угол портрета прямо по позолоченным завиткам тяжёлой рамы наискось перечёркивал чёрный креп.
Вдоль свободной стены магазина размещались громоздкий фотоаппарат на четвероногом штативе, пара высоких, подставок под цветы, стеллаж с удилищами и узкий шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми плотными рядами выстроились различные бутылки, флакончики и даже какие-то химические колбы и мензурки.
Да уж, в чём-в чем, но в бедности выбора товаров господина Буншу обвинить было нельзя.
— Итак, уважаемый — обратился я к продавцу, напустив на себя максимально равнодушный вид — Прежде всего, покажите-ка мне точно такой же комплект, как тот, который был у прекрасной пани Домбровской…
При этих словах девушка попыталась было гордо вскинуться, но тут же отчего-то засмущалась и постаралась исчезнуть из моего поля зрения. Странные люди эти девицы…
— Тысяча извинений шановному пану! Но это никак невозможно. Десятирублёвые фотографические наборы пользуются большим спросом и долго не залёживаются. Люди в нашем городе, знаете ли, весьма ценят прекрасное и стремятся запечатлеть свой образ у мастеров светописи. У нас, знаете ли, целых три ателье, даже больше, чем в Сувалках!
— Гм… А в Сувалках сколько? — Местный патриотизм торговца слегка забавлял.
— В Сувалках всего лишь пара, шановный пан, у мастеров Юрасека и Моллера. Нельзя сказать, что они плохие мастера, грех будет, но ездить в Сувалки, чтобы запечатлеть себя, совершенно незачем, если у нас самих имеется целых три ателье!
— Это замечательно. — Услышав мои слова, продавец не сдержал радостной улыбки, которая, впрочем, исчезла тут же, как только я продолжил. — Но, тем не менее, я желаю приобрести фотопластинки и прочие принадлежности. Мне что, нужно искать их по всему городу?
— Зачем по всему городу? У нас всегда найдётся всё, что потребно шановному пану. Извольте видеть, малые фотографические наборы закончились, однако же, есть полные комплекты. Из-за цены они не так популярны, как десятирублёвые, зато в них есть абсолютно всё необходимое для фотографирования, кроме, естественно, собственно камеры со штативом. Имея такой комплект, прекрасная пани и шановный пан смогут изготавливать фотографические карточки в любом уголке Империи от Варшавы до Камчатки, абсолютно ничего не приобретая дополнительно.
— Ну-ну… А покажите-ка, уважаемый. Интересно взглянуть, что сейчас принято брать на Камчатку…
— Один момент, шановный пан! — Труженик счёт и гроссбуха тут же оказался по ту сторону прилавка и, слегка покряхтывая, вытащил с нижней полки стеллажа чёрный деревянный ящичек с обитыми жестью уголками, миниатюрным висячим замочком и ручкой для переноски на крышке. Эдакий осовремененный сундучок Билли Бонса. Вот интересно: карта острова сокровищ к нему прилагается, или придётся искать самостоятельно? От дублонов и пиастров я бы не отказался…
С лёгким стуком водрузив ящик на прилавок, продавец двумя пальцами надавил на выступы на торцах замочка, отчего тот, тихо лязгнув, открылся:
— Вот, извольте видеть! Максимально возможный комплект, фирма «Компур». Настоящее германское качество прямо из Йены! У нас, увы, такого не выпускают. Ввозное-с…
М-да… В германское качество верится сразу: очень уж всё аккуратно устроено. Внутри «сундучок» разделён аккуратными перегородочками — вроде бы из фанеры, но, возможно, просто из тоненьких дощечек того же радикально-чёрного цвета, только не окрашенных, а оклеенных материей типа сатина. В двух отделениях вплотную друг к другу, как солдаты в строю, размешены фотопластинки в конвертах из грубой бумаги всё того же траурного окраса. Отдельно вставлен мешочек, который при осмотре оказывается вместилищем небольшого керосинового фонаря со сдвижной кулиской красного стекла. К фонарю прилагаются сменные фитили, пузырёк топлива и большой — в ладонь — коробок длинных спичек. Проявитель и фиксаж, естественно, также входят в комплект: по паре семисотграммовых, на первый взгляд, бутылок с запечатанными пробками. Рядом, в небольшом и узком отделении удобно уложены мерный стаканчик для реактивов, пинцет и фигурный ножик-колёсико, чем-то напоминающий курвиметр. Запечатанные пачки фотобумаги аккуратно размещены изнутри крышки ящика и надёжно зафиксированы ремешками с латунными пряжками.
Словом, мечта коллекционера. Думаю, в наши дни не один коллекционер антиквариата захлебнулся бы завистливой слюной, увидев такую вещь, да ещё и в оригинальной комплектации. Помню, я как-то в интернете случайно наткнулся на рассказ о том, как где-то нашли чемодан гитлеровского офицера, брошенный при реактивном драпе «нах Рейх» в сорок пятом году. Так там комментариев ценители фрицевского барахла понаписали страниц на двадцать — и довольно многие обращались к нашедшим с просьбой продать сигары из того «баула». С целью покурить старинный табачок…
— И сколько же вы хотите за это всё, уважаемый? — Обратился я к торговцу.
— Недорого: всего двадцать пять целковых!.. Но — это цена петербургская! В Москве же с шановного пана запросили бы не менее двадцати трёх рубликов.
— Мы не в Москве!
— Верно пан говорит: мы не в Москве и даже не в Варшаве. Потому-то пану достаточно поменять пару красненьких бумажек на это произведение фотографического искусства. Можете поверить: дешевле будет только даром. Пусть шановный пан не думает: живи я, как прежде, одиноко, я просто подарил бы всё это пану за бесплатно, но что скажут мои детки, когда я вернусь вечером домой? Он спросят: «папа, ты принёс нам калачиков с маком, или нам опять придётся кушать чёрствый хлеб с водой?». А моя супруга ничего не спросит, а просто примется ушивать своё старое гимназическое платье, поскольку теперешний её наряд станет на истощавшей фигурке подобен балахону. И что я, спрашивается, скажу на это моему семейству? Что их папа сделал подарок хорошему человеку? — Нет, положительно, в труженике торговли погиб выдающийся актёр…
— Что папа принёс и калач, и молоко, и мёд. Потому что я покупаю этот набор. В конце концов, я это обещал, а как говорят русские, «не давши слова — крепись — давши — держись». И супруге вашей излишнее похудание ни к чему: поясните ей, что мужчины — не псы, на кости не бросаются.
Услышав последнюю фразу, стоявшая рядом девушка фыркнула и попыталась принять вид оскорблённой добродетели. Однако краем глаза я заметил инстинктивный жест, когда тонкие пальчики попытались спрятать под шапочку несуществующую прядку волос с виска.
Тем временем я продолжил увлекательный шопинг. Откровенно сознаться, мне было интересно наблюдать за поведением бойкого торговца, заметно отличающимся и от повсеместного в двадцать первом веке равнодушия или казённой навязчивости магазинных консультантов, и от настырности торгашей с базара. Понятное дело, этот человек, по всем канонам своей профессии, старался продать подороже и заработать на этом побольше — но делал это настолько артистически, что, видит Бог, мне было даже в какой-то степени приятно выкладывать свои деньги: как будто на концерте любимой группы или на представлении гастролирующего цирка с силачами, джигитами на яростно скачущих конях и рычащими тиграми.
— Прошу прощения у прекрасной пани:  вынужден ещё немного задержаться. Мне необходимо приобрести что-нибудь и для себя — ведь не просто же так я зашёл в это благословенное место.
— Интересно знать, отчего пан Трошицинский решил, что это место благословенно? — Барышня недоумевающе вздёрнула бровки. — Это не костёл и даже не русская церковь, а обычный магазин. Пусть пан Бунша извинит, — (ага, значит продавец — действительно тот самый «I. Бунша. Открыто ежедневно», о котором информирует вывеска над входом!) — но мне кажется, пан бывал у торговцев и побогаче. И в России, и в Америке, откуда пан Трошицинский прибыл, полагаю, выбор разных товаров гораздо шире, чем в нашем провинциальном Августове…
«Да, красавица, ты даже не представляешь, насколько шире выбор в огромных застеклённых супермаркетах, в торговых центрах, где можно ходить между стеллажей полдня, выбирая необходимое из представленного множества всякой всячины! Прямо удивительно, как прежде люди обходились без всего, что жителю двадцать первого столетия навязывает мода и реклама!».
Однако же, слишком девица сурова…
— Пани Домбровская, конечно, права: в Америке товаров больше, хотя тоже, смотря где. Одно дело — в Нью-Йорке, а совсем иное — в каком-нибудь посёлке на Аляске, где снега больше, чем в Сибири, а простые куриные яйца для омлета везут за сотни миль и продают за золотой песок по весу.
Но в то же время прекрасная пани и не права: заведение почтенного пана Бунши для меня — место благословенное. Поскольку именно здесь Пану Богу было угодно столь счастливо свести нас. Столь прекрасной девушки я не встречал и век пройдёт — такой, как пани Домбровская не встречу! — Господи, да что со мной? Выражаюсь, как шляхтичи из исторических романов Сенкевича! Недержание речи какое-то… Или это гены шалят, и «тени великих предков», почуяв, что потомок очутился вместо бездушно-электронного двадцать первого столетия в более простых и искренних временах, подключились для моей скорейшей адаптации? — Прошу прощения, прекрасная пани, но я не знаю Вашего имени…
— Барбара… — Глядя в сторону, промолвила девушка, успевшая за время моей тирады застенчиво покраснеть и измять в пальцах невесть откуда появившийся белый платочек с вышитым в уголке цветком. — Но лучше зовите по фамилии. — Она взглянула мне в глаза. — Нам, Домбровским, нечего стесняться своего рода!
Тут в моём мозгу будто щёлкнул переключатель. Ну конечно! Какой же поляк — если он настоящий поляк, конечно, — не слышал этой фамилии! Знаменитое и весьма разветвлённое семейство, давшее Жечипосполитой много славных воинов. Да и фильм был такой — советских ещё времён — о Ярославе Домбровском, русском офицере, ставшим легендарным генералом Парижской Коммуны. А уж его предка и вовсе знает каждый, кто хоть раз пел польский гимн!
— Марш-марш Домбровский,
С земли влошскей до Польски!..  —
Я негромко пропел эти строки — и увидел, как девушка вскинулась, слегка подавшись вперёд. Но тут вмешался Бунша:
— Панове! Извольте прекратить исполнение недозволенных песен в моём заведении! Слава Богу, что этого никто  посторонний не слыхал! Иначе обязательно донесут, куда полагается! Вам-то, пан, всё равно: вы не здешний. Сегодня здесь, а завтра — там. А пани может иметь неприятности! А мне и вовсе хоть ложись и помирай: замучат опросами да протоколами! В полиции жить стану, торговле вовсе настанет конец! Вы бы, пан, побыстрее выбирали, что вам требуется, да и шли бы своей дорогою!
Вот значит как тут? Интересные порядочки… Читал я про тридцать седьмой год, как люди относились к «политически подозрительным». Выходит, в тысяча девятьсот пятом дела не лучше. А может, это просто порода людей такая? «Чтоб чего не вышло» называется? Как там у Горького? «Один осторожный человек, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой. И оно, рассыпавшись в искры, угасло». Ну, или как-то так…
Ещё раз извинившись за задержку перед девушкой, я всё-таки накупил себе множество необходимого для работы с чертежами, от карандашей и пары линеек до рулонов бумаги для рисования. Увы, настоящего ватмана в лавке не оказалось, также, как и кульмана с рапидографом. Ну да ничего: лиха беда начало! Кстати, уйма моих покупок обошлась заметно дешевле, чем тот самый набор фотопринадлежностей, который я приобрёл для Баси. Такая, видно, наша доля: тратиться на девушек!

Андрей

— Нарушил порядок, следовательно, отвечай перед о мной, как я есть закона блюститель и главная власть на этом месте на это время!
Полицейский продолжал держать меня за руку, крепко сжимая толстыми пальцами предплечье.
— Слушай, командир, что ты ко мне привязался?! «Солдатам и собакам вход воспрещён» — так а я при каких делах? Я мирный прохожий, иду себе, никого е трогаю, воздухом дышу. Я, может, вообще пацифист.
— Не свисти, гультяй! Что я, солдата по выправке не отличу? Идёт, рукой отмашку делает. Уж я-то насмотрелся! Сколько лет в Его высочества герцога Саксен-Альтенбургского полку таких как ты плац топтать учил! Меня не проведёшь! А ну, кажи бумагу! — Полицейский аж надулся от чувства собственной значимости и прозорливости
— Какую бумагу?
— А! Ещё и бумаги нет?! Бумаги нет, жетон отпускной не кажешь, погоны снял, рубаху перекрасил, чтоб дурни не догадались! Ан Егор Горохов — не из тех, кого провести можно! Меня дурить — только время тратить. Что, шинель, небось, пропил?
Да что они все к этой шинели? То водовоз: «пропил, мол», теперь этот… Не было у меня шинели на реконструкции. Не-бы-ло!!! Весна потому что!» Кто ж знал…
— Потерял.
— Врёшь, пёсья морда! Шинель вещь казённая, её терять не полагается. Не спичка. Пропил! И бумаг у тебя нет. Уж не беглый ли ты, солдат? Много сейчас дезинтёров шляется, не хотят японца бить.
Тут ментовский прародитель чуть склонился поближе к моему лицу и, «благоухая» ароматом недавно сожранного сала с чесноком — или, скорее, чеснока с салом, судя по консистенции, снизив голос спросил:
— Ну что, беглый? Как решать будем? Полюбовно или в часть пойдём?
— Слушай, командир, отстал бы ты, а? Нет тут моей части. А документы у меня с шинелью вместе пропали.
— Ха, да ты шутник, беглый! Не в твою часть, а в мою, в полицейскую! Иль тебе кутузка — дом родной? Ну, раз тебе трёшницы для меня жаль — пойдём-ка, родимый, куда положено. Там ты всё расскажешь, и про то, как с полка бежал, и кто тебе помогал, и где шинельку пропил… Давай, солдатик, топай!
С этими словами полицейский зашагнул чуть за спину, видимо, намереваясь выкрутить мою руку.
Вот только этого мне не хватало: всю жизнь прям мечтал угодить в полицию времён пра-прадедушек! Мало мне было одного раза? Но тогда хоть виноват был. А сейчас-то за что?
Согнув ноги в коленях, я провис, чтоб масса тела сконцентрировалась в месте хвата полицейского. Похоже, Горохов не ожидал противодействия, потому что пальцы его ослабли и, когда я , разворачиваясь против часовой, толкнул «борца с дезертирами» в область диафрагмы — нанести полноценный удар помешало толстое шинельное сукно — и, не выпрямляясь, кинулся бежать — только треснула прочная ткань гимнастёрки, расходясь по шву и холодный воздух плесканул по коже.
Я бежал, оскальзываясь кожаными подошвами аутентичных яловых сапог по утоптанному снегу. Позади раздавался топот сапожищ полицая и его ругань, а после неё — требовательный переливчатый звук свистка. Ладно, свист — не пуля, не подстрелит!
Вдруг, прямо перед моим лицом из-за угла выскочил мужик в фартуке с медной бляхой, поверх рыжего полушубка и с рыжей же, отороченной мехом, шапкой на голове. Не успел я как-то отреагировать на его появление, оттолкнув в сторону или обогнув сам, как прямо перед своим лицом увидел стремительно приближающийся кулак в рукавице — и тут же мир вокруг резко выключился…

+1

69

Продолжение. Подглавка целиком

Андрей

— Нарушил порядок, следовательно, отвечай перед о мной, как я есть закона блюститель и главная власть на этом месте на это время!
Полицейский продолжал держать меня за руку, крепко сжимая толстыми пальцами предплечье.
— Слушай, командир, что ты ко мне привязался?! «Солдатам и собакам вход воспрещён» — так а я при каких делах? Я мирный прохожий, иду себе, никого не трогаю, воздухом дышу. Я, может, вообще пацифист.
— Не свисти, гультяй! Что я, солдата по выправке не отличу? Идёт, рукой отмашку делает. Уж я-то насмотрелся! Сколько лет в Его высочества герцога Саксен-Альтенбургского полку таких как ты плац топтать учил! Меня не проведёшь! А ну, кажи бумагу! — Полицейский аж надулся от чувства собственной значимости и прозорливости
— Какую бумагу?
— А! Ещё и бумаги нет?! Бумаги нет, жетон отпускной не кажешь, погоны снял, рубаху перекрасил, чтоб дурни не догадались! Ан Егор Горохов — не из тех, кого провести можно! Меня дурить — только время тратить. Что, шинель, небось, пропил?
Да что они все к этой шинели докопались? То водовоз: «пропил, мол», теперь этот… Не было у меня шинели на реконструкции. Не-бы-ло!!! Весна потому что!» Кто ж знал…
— Потерял.
— Врёшь, пёсья морда! Шинель вещь казённая, её терять не полагается. Не спичка. Пропил! И бумаг у тебя нет. Уж не беглый ли ты, солдат? Много сейчас дезинтёров шляется, не хотят японца бить.
Тут ментовский прародитель чуть склонился поближе к моему лицу и, «благоухая» ароматом недавно сожранного сала с чесноком — или, скорее, чеснока с салом, судя по консистенции, снизив голос спросил:
— Ну что, беглый? Как решать будем? Полюбовно или в часть пойдём?
— Слушай, командир, отстал бы ты, а? Нет тут моей части. А документы у меня с шинелью вместе пропали.
— Ха, да ты шутник, беглый! Не в твою часть, а в мою, в полицейскую! Иль тебе кутузка — дом родной? Ну, раз тебе трёшницы для меня жаль — пойдём-ка, родимый, куда положено. Там ты всё расскажешь, и про то, как с полка бежал, и кто тебе помогал, и где шинельку пропил… Давай, солдатик, топай!
С этими словами полицейский зашагнул чуть за спину, видимо, намереваясь выкрутить мою руку.
Вот только этого мне не хватало: всю жизнь прям мечтал угодить в полицию времён пра-прадедушек! Мало мне было одного раза? Но тогда хоть виноват был. А сейчас-то за что?
Согнув ноги в коленях, я провис, чтоб масса тела сконцентрировалась в месте хвата полицейского. Похоже, Горохов не ожидал противодействия, потому что пальцы его ослабли и, когда я, разворачиваясь против часовой, толкнул «борца с дезертирами» в область диафрагмы — нанести полноценный удар помешало толстое шинельное сукно — и, не выпрямляясь, кинулся бежать — только треснула прочная ткань гимнастёрки, расходясь по шву и холодный зимний воздух плесканул по коже.
Я бежал, оскальзываясь кожаными подошвами аутентичных яловых сапог по утоптанному снегу. Позади раздавался топот сапожищ полицая и его ругань, а после неё — требовательный переливчатый звук свистка. Ладно, свист — не пуля, не подстрелит!
Вдруг, прямо перед моим лицом из-за угла выскочил мужик в фартуке с медной бляхой, поверх рыжего полушубка и с рыжей же, отороченной мехом, шапкой на голове. Не успел я как-то отреагировать на его появление, оттолкнув в сторону или обогнув сам, как прямо перед своим лицом увидел стремительно приближающийся кулак в рукавице — и тут же мир вокруг резко выключился…

***

Слегка прочухался я от швырка, когда сильные руки пихнули меня резко вниз. Открыв правый глаз,  — от попыток сделать то же самое с левым пришлось отказаться из-за сильной боли — я попытался оценить своё положение. Впрочем, особо ценного узнать не удалось: я лежал ничком на дне каких-то саней, перед лицом буквально в десяти сантиметрах проносился укрывший мостовую снег, ветер игрался толстой красной ниткой из уголка кинутого под ноги извозчиком для удобства пассажиров половичка. Сами же ноги в благоухающих дёгтем сапогах грубых в количестве двух пар плотно придавили меня сверху. Руки мои были заведены за спину и стянуты на запястьях. Причём связан я был, судя по ощущениям, моим собственным брезентовым ремешком от солдатских шаровар. Похоже, мои пленители сделали выводы из моей излишней резвости и решили оградить себя от новой попытки побега. Зар-разы!
И вот какого чёрта этот городовой докопался именно до меня? Что я — кругом рыжий? Хотя, судя по упоминанию «трёшницы» и предложения «договориться по-хорошему», этот правоохренитель, недостойный потомок славного семейства слуг закона, как сказал бы шофёр Эдик из гайдаевской комедии, попросту захотел развести на бабки лоха ушастого, не относящегося, судя по внешнему виду, к «чистой» публике. А когда не удалось — решил оформить задержание «подозрительного» по всем правилам. Авось показатели вырастут… У-у, морда полицайская!
Спустя минут пять-семь поездки, санки остановились перед каким-то зданием со стенами охристо-жёлтого казённого цвета. Точно так же была выкрашена моя казарма в бытность моей приснопамятной армейской службы. Впрочем, из своего положения «мордой долу» я успел рассмотреть только лючок вентиляции подвала возле самой земли и солидные каменные ступени с лежащей на площадке крыльца обснеженной мешковиной.
В четыре руки меня выдернули из саней и буквально поволокли, исподтишка довольно болезненно пихая в область почек, внутрь здания, мимо деловито придерживающего высокую дверь ещё одного полицейского чина. В конце достаточно просторного вестибюля находилась лестница с мощными перилами. На ведущей на второй этаж площадке, освещённые сверху светом из окон, висели два ростовых портрета. Я ожидал увидеть в казённом помещении портрет Николая Второго в преображенском мундире: в конце концов каждый уважающий себя реконструктор знает о реконструируемой эпохе «немножечко» больше, чем средний гражданин РФ, в лучшем случае смотревший пару-тройку сериалов про доблестных царских сыщиков — борцов с «бомбистами» и шпионами или — любитель советского ретро — про самих революционеров, и читавший Валентина нашего Пикуля. Не, Валентин Саввич, конечно, писатель авторитетный и популяризатор истории прекрасный — сам с удовольствием «проглатывал» его романы — но «сказочник» ещё тот! Но на то он и художник слова — а художник так видит! Но вот второй портрет, причём находящийся в центре взгляда, был необычен. На картине был изображен бородатый мужчина в кирасирской форме, опирающийся на спинку высокого кресла, изображающего, по-видимому, трон, на котором статично застыл розовощёкий младенец, задрапированный в царскую мантию с императорской короной над головой, которую поддерживали какие-то аллегорические фигуры — то ли ангелы, то ли музы. Маленькие ручки царственного отрока крепко сжимали совершенно несоразмерные державу и скипетр. Кавалериста я узнал сразу: Великий Князь Николай Николаевич, в Великую войну — Верховный главнокомандующий русской армии, двоюродный дядя своего тёзки-императора. А вот ребёнок?.. Неужели царевич Алексей? Хотя какой «царевич», раз в мантии? Царь Алексей Николаевич, за номером вторым этого имени. Блин, а разве он уже родился к девятьсот пятому году? Не помню, хоть убей. Ладно, будем считать, что родился. Тогда, выходит, Николай Николаевич — регент? А почему? Там в романовской семейке и до него несколько человек было, начиная с царского брата Михаила Александровича. На них что — мор напал, эпидемия среди Голштейн-Готторпов? Или я вообще в какой-то параллельной реальности, где они все вообще не понародились? Дурдом.
По лестнице вальяжно спускался какой-то важный полицейский чин в светлом офицерском пальто с узкими погонами. Молодое лицо с узенькой полоской отращиваемой бородки по контуру выражало безмятежность и презрение ко всему, находящемуся ниже по жизненному статусу. В руке он небрежно нёс форменную фуражку и пару перчаток.
Лениво окинув взглядом нашу живую картину «Репин. Споймали», чин соизволил задержаться на нижней ступеньке, возвышаясь таким образом даже над «шкафом»-городовым, уже тянущемся перед начальством, пытаясь одновременно и откозырять, и принять стойку «смирно», продолжая левой рукой удерживать меня.
— Здорово, Горохов! Смотрю, бдишь, спозаранку вон кого-то словил. Молодец.
— Рад стараться, ваше благородие! — полицай от начальственной похвалы расцвёл, слово стопарь опрокинул.
— Сколько раз я говорил, Горохов: не орите, аки трубы иерихонские. — Офицер демонстративно поковырялся мизинцем в ухе, демонстрируя, что его от крика заложило. — За что ты его задержал?
— Так что, вашблагородь, подозрительный! Одет в солдатское, а перекрасил, погоны, кокарду снял, шинель не иначе, как пропил, ракалья! Бумаг никаких при себе не имеет, отпускного жетона — тоже. Значит, ваше благородие, либо дезинтёр беглый, от фронта скрывающийся, либо ещё какой гультяй. Но всяко — беспаспортный! Я его, ваше благородие, в городском саду остановил, где я есть должность сполнять приставленный. А он, р-распросук-кин сын, меня в самое солнышко как двинет, что я аз свету Божьего не взвидел, вырвался — и ну латата! Я, ясное дело, присягу сполняю, за ним бегу, свищу, потому как явственно сопротивление при сполнении и нанесение повреждениев. Слава Богу, дворник Новицкий тут же оказался, он-то его и приложил малость в харю. У Новицкого на такие случАи завсегда свинчатка в рукавицу вшита, верно я говорю? — обратился прото-мент к дворнику.
— Истинная правда. Иначе в нашем деле никак невозможно. Мало ли, кто буянить станет — а мы завсегда родной полиции помогать готовые…
— А-а-а… — Голос полицейского начальника стал ещё ленивее. — Ну, сведите этого бегуна вниз, к Кульчицкому. Пусть оформит…
С этими словами офицер полиции — я успел заметить на узком погоне три вертикально расположенные звёздочки на просвете (жаль, в не-армейских знаках различия «на царизм» я не разбираюсь!) — сошёл с лестницы и, повернувшись к большому зеркальному трюмо у стены, водрузил на голову фуражку, привычным вертикальным жестом ладони автоматически проверив симметричное расположение кокарды. Надо же: в зеркало глядится, а рука сама действует! Из кадровых, видно.
— Ваше благородие! Произошло недоразумение! — Я попытался рвануться к офицеру, но крепкие руки дворника и городового не разжались.  — У меня были документы, но пропали вместе с шинелью! Я — не дезертир, меня давно демобилизовали! Рабочий я, автослесарь!
Полицейский начальник взглянул на меня, вернее, на отражение в зеркале. Брови слегка удивлённо вздёрнулись, потом тонкие губы дрогнули в усмешке:
— Рабочий? Про-ле-тарий? Тем хуже. — И небрежно махнул зажатыми в руке перчатками моим пленителям. — Ну, что же вы? Ступайте, ступайте…
И, развернувшись, чёткими шагами пересек вестибюль. Раскрылась высокая дверь, впуская холодный воздух с улицы и вновь хлопнула за спиной офицера.
А меня потащили по боковому пролёту лестницы вниз…

***

Полицейский механизм в любом государстве — это именно МЕХАНИЗМ. А в Империи Российской — механизм обездушенный.
Дома, в гостях, на природе милые люди, заботливые отцы семейств или беспечные холостяки, пуритане или дамские угодники, весельчаки и меланхолики практически неотличимы от всяких иных таких же. Но стоит им застегнуть полицейский мундир, приступить к «исполнению обязанностей» на посту или за канцелярским столом — как все их сущности остаются где-то далеко, во внешнем мире, по ту сторону орлёных пуговиц и кокарды на фуражке. И недавний душа-человек, ещё утром пивший дома какао со сливками или выгуливавший собаку, превращается просто в винтик или зубец шестерёнки того громаднейшего агрегата, который представляет собою выделенный из человеческого общества механизм управления, аппарат принуждения людской воли насилию: в тюрьмах, в армии и иных социальных структурах.
Канцелярский стол, освещаемый, несмотря на зарешёченное окно под потолком комнаты, мощной керосиновой лампой с подкопченным стеклом. Сидящий за столом щупленький человечек с витыми шнурами на плечах мундира безразличным голосом, словно старый магнитофон, задаёт стандартные вопросы, какие задавал уже сотни и тысячи раз тем, кто стоял перед столом до меня и будет задавать тем, кто встанет на это вытертое до полировки досок место пола.
Пройдёт десяток лет и, скорее всего, в этой комнате зазвучат подобные же канцелярские вопросы на немецком языке — и задаваться они будут до самого возвращения кайзеровской армии в охваченную революцией Германию. Потом ещё двадцать лет эти слова станут произносится по-польски. И — снова по-немецки… Ordnung muss sein!
— Как зовут?
— Воробьёв Андрей Владимирович!
— Ага, «Воробьёв Андрей Владимиров»…  — Перьевая ручка шуршит по казённому бланку, вплетая аккурат Ты, парень, не дури, ишь, с «вичем» писаться удумал, ровно князь какой… Год рождения?
— Ну… м-м-м-м…
— Лет сколько, спрашиваю, дубина?!
— Тридцать два
— Ага… Так и запишем — семьдесят второй. Сословие?
— Отец — рабочий, мать продавщица…
— Тьфу! Ну и дубина же! «Рабочий»! Ещё «извозчик» скажи! Городовой, ты откуда его притащил?
— В городском саду шлялся, Ян Витольдович… — Суровый полицейский под бесцветным взглядом чиновника как-то скукожился, будто бы даже стал меньше ростом.
— В саду говоришь? Раньше, вроде бы, в саду таких дубов не было… Ладно, пишем: «крестьянин». Как веруешь?
Ну, тут всё понятно и вопросов быть не должно. Хотя христианин я, скорее, «по привычке», раз уж родители крестили, но азы знаю.
— Православный. Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь.
Человечек за столом выслушал, как я оттарабанил Символ Веры, благосклонно кивая, одновременно вылавливая из чернильницы кончиком пера какой-то волосок. Обтёр перо о промокашку, вновь макнул в чернила, и вновь приладился писать:
— Так… «Православный»…
— Откуда родом?
— Не помню. Амнезия, кажется…
— «Деревня Амнезия…» Какого уезда?
Блин… Смеяться вроде надо, а — не смешно.
— Говорю — не помню я!
— Ничего. Вспомнишь…
И снова: вопросы, ответы, снова вопросы…. Зачерниленная подушечка, куда городовой Горохов по команде человечка за столом, поочерёдно тычет мои пальцы, оставляя затем папиллярные оттиски в пустых квадратиках казённого бланка.
— Смочить. Приложить. Смочить. Приложить. Смочить. Приложить…
Ненадолго меня выводят в соседнюю комнатку, где освещение несколько лучше, и главенствующее место занимает уже не писчий стол, а монструозного вида фотоаппарат-«гармошка». Да что там гармошка! Это ж целый аккордеон!
Впихивают в руки грифельную дощечку с крупно белеющим меловым номером, усаживают на стул у стены: «Сидеть спокойно!» - и вспышка магния перед глазами. Пересаживают боком. Снова вспышка.
Возвращаемся в первый кабинет. Отдёрнута занавеска у стены, за ней — старая знакомая, приспособа для измерения роста, известная мне со времён детской поликлиники. Крайний раз пришлось пользоваться в военкомате: я уж думал, что в последний. Оказалось — нет! Гляди-ка, а шкала-то — метрическая! Я-то думал, тут аршины с вершками будут. Прогресс!
— Рост — сто восемьдесят один. Сидя — сто сорок два…
Блин, как же это мне надоело! Измеряют размах раскинутых рук, размер головы, длину стопы… Скорее бы всё закончилось…
— Глаза голубые. Зубы ровные. Рот умеренный. Во рту два задних зуба на левой части нижней челюсти отсутствуют. Форма ушей обыкновенная. На шее ниже затылка родинка размером с ржаное зерно… Стан плотный. Сложение упитанное…
Шуршит, шуршит по бумаге стальное пёрышко… С каждой буковкой всё дальше затаскивает меня внутрь шестерёнок машины управления и принуждения…
Человек с погонами-шнурами вновь отрывается от заполнения бланка:
— Скажи ясно и отчётливо: «Ку-ку-руза»!
— Кукуруза.
— Так. Теперь «На горе Арарат растёт красный виноград».
— Да пошёл ты к чёрту! Задолбали!
Х-хэк! — Кулак городового Горохова врезается под нижнее ребро. От второго удара — уже по согнувшемуся, в основание шеи — я падаю на истёртые половицы. Пинок, второй, третий… Это мы уже проходили. Главное — правильно сгруппироваться и постараться уберечь важные органы.
— Довольно пока! — Чиновник спокоен. Винтику машины, называемой «государство» волноваться бесполезно. — Горохов, подними нарушителя.
Лапища городового буквально вздёргивает меня за шкирятник. В следующую секунду я вновь оказываюсь стоящим перед канцелярским столом с канцелярским человечишкой за ним.
— Итак, согласно данным мне полномочиям я обязан уведомить тебя… — взгляд ищет мою фамилию на бланке, — …Воробьёв Андрей, что ты задерживаешься, согласно Отделению пятому главы третьей «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», в проживании и отлучке от мест жительства без установленных видов, а также в сопротивлении чину полиции при исполнении им служебных обязанностей, а также в нанесении оному чину побоев и повреждений здоровья менее тяжких, а также попытке побега при задержании. Помимо сего ты находишься в подозрении на дезертирство и оставление своего полка без приказа высших начальников в военное время и в продаже казённого военного имущества, как-то шинели и иного обмундирования.
Засим до выяснения подробностей ты имеешь быть препровождён в арестную комнату с содержанием и приварком за счёт казны с сего дня начиная.
Человечек отложил бумагу, вышел из-за стола и потянулся:
— Мы, конечно, слова твои проверим: и об имени, и о состоянии и жительстве… И молись, Воробьёв, чтобы всё оказалось так, как ты сказал. Тогда мы будем добрыми. Что, Горохов, будем мы добрыми?
— Будем, Ян Витольдович! Я так на этого сукина сына и не серчаю боле…
— Ну вот видишь, Воробьёв: он на тебя не сердится. Так что может тебе, раб Божий, выйти облегчение: всего-то штраф, да высылка по месту жительства. Это ежели за тобой других грехов не найдётся. И не дай Бог, Воробьёв, если ты соврал! Тогда уже высылкой не отделаешься, нет! Ждут тогда тебя арестантские роты, а то и вовсе каторга. Как, годика четыре-пять в Акатуе кайлом помахать не хочешь ли? Нет? А что так? Кругом тайга, запах такой, что сам воздух целебный! Опять же — силовые упражнения ежедневно. Богатые паны в Варшаве и Петербурге большие деньги платят, дабы мускулы нарастить. А тут — всё бесплатно, за счёт казны!
Тщедушный человечек с пролысиной на до лбом довольно засмеялся и принялся стряхивать перхоть с украшенного витым шнуром погона плеча...

+1

70

Краском написал(а):

— Отец — рабочий, мать продавщица…— Тьфу! Ну и дубина же! «Рабочий»! Ещё «извозчик» скажи! Городовой, ты откуда его притащил?— В городском саду шлялся, Ян Витольдович… — Суровый полицейский под бесцветным взглядом чиновника как-то скукожился, будто бы даже стал меньше ростом.— В саду говоришь? Раньше, вроде бы, в саду таких дубов не было… Ладно, пишем: «крестьянин».

Ну, теоретически мог оказаться и мещанином. Тем более с -вичем отрекомендовался. Но да, рабочие русского происхождения, в основном, принадлежали к крестьянскому сословию.
А вот тут уже анахронизм:

Краском написал(а):

Зачерниленная подушечка, куда городовой Горохов по команде человечка за столом, поочерёдно тычет мои пальцы, оставляя затем папиллярные оттиски в пустых квадратиках казённого бланка.

.
Хотя первые статьи о дактилоскопии появились в России еще в 1867 году, но первые попытки организовать "систему исследований следов рук, оставляемых преступниками на месте происшествия" - это только 1909 (Ш. Хазиев История дактилоскопии в России 1867 -1994). Вот бертильонаж был, точно. Или это элемент альтернативной истории?

Отредактировано IvFox (2015-10-01 08:02:59)

+1

71

Спасибо!
Что анахронизм - не знал... Значит, революционеры в мемуарах чего-то напутали (это я по воспоминаниям из журнала "Каторга и ссылка" описывал.
Оно и понятно: там у многих - по 2-3, а то и 8 "ходок", а люди к концу 20-х - началу 30-х уже не молодые, могли и ошибиться.
Впрочем, паспортная книжка, выданная в 1903 г. - я выше ее упоминал - тоже анахронизм... Только заграничный паспорт если. Поэтому у меня намеренно смешаны термины "Вид..." и "Паспорт"... А то я сам путался раньше, чего читателей путать?

А мещане (кроме почётных граждан) - тоже без "-вича" писались. Паспортные книжки и виды на жительство видел.

0

72

Полмесяца не заходил и ничего не писалось: непродых страшный был со временем. Вернулся к работе над темой. Сегодня выдалось 40 минут свободных - и вот что получилось:

Тщедушный человечек с пролысиной на до лбом довольно засмеялся и принялся стряхивать перхоть с украшенного витым шнуром погона плеча...

Борис

Если вам будут рассказывать, что Российская Империя была идеальной страной, где благоденствовал народ-богоносец — плюньте в их наглые морды! За несколько суток, проведённых в тряске на обшарпанной жёсткой скамье вагона третьего класса я насмотрелся на этих мужичков-богоносцев и их баб с чадами. Перестукивая колёсами на стыках рельсов, зелёный вагон с наляпанным снаружи краской силуэтом двухголового птицАна, катился с северо-запада на юго-восток, из уезда в уезд, из губернии в губернию. На станциях одни пассажиры уходили, другие вваливались на их места, разворачивали узелки с простой едой: кашей, хлебом, картошкой в мундире, луковицами, квашенной по зимнему времени капустой, иногда — варёными яйцами, совсем редкими шматочками сала. Поляки в заношенных пальто, деревенские порой в невообразимых жупанах, похоже, заставших ещё гренадёров Бонапарта, белорусские мужики в серых свитках, хохлы в перешитых солдатских шинелях, русские рабочие и мелкие торговцы… Каждый привносил в атмосферу вагона свою вонь, вплетал в многоязыкий гул свой голос.
Не-на-ви-жу всё это азиатской быдло! Ну почему, почему после моего выстрела мы попали в эту проклятую Россию, а не в гуманную и цивилизованную Европу, а ещё лучше — в Штаты?! Там ценят таланты журналистов и любой образованный человек может подняться из низов до миллионера-сенатора. А что? Английский я знаю достаточно, произношение только подправить — и ноу проблем! В цивилизованном мире внимательно относятся к печатному слову.
Спросите: почему же я решил купить билет в вагон третьего класса, а не во второй, хотя бы, чтобы путешествовать в более приличном обществе? В конце концов, поезд-то тянет один паровоз, все прибудут одновременно. Так в том-то и дело! Быстрее я бы всё равно не доехал: самолётов-то пассажирских здесь пока что не придуманы. А так — э-ко-но-мия! От Станислава мне достались всего сто рублей. Это хотя и большие деньги для большинства российского мужичья, но, пока мне не удастся устроится репортёром, рубли будут один за другим, копеечка по копеечке, только утекать меж пальцев. Тем более, что я заранее решил, что в Харькове я не задержусь дольше, чем потребуется для пересадки на поезд в любом другом направлении, лишь бы до крупного города с развитой инфраструктурой. Москва, Нижний Новгород, Казань, Ростов-на-Дону — мне абсолютно всё равно! Заработаю себе имя и некоторое состояние в провинции — а там можно и охмурить какую-нибудь дурёху из семейства местных нуворишей и через женитьбу войти в торгово-финансовые круги. Нет, в Петербург я не собираюсь: в столице, конечно же, печально знаменитые российские спецслужбы должны проявлять особую бдительность и смогут легко «пропалить» мою шаткую «легенду внедрения». Заинтересуется какой-нибудь ротмистр охранки, что за такой Борис Гележин объявился в семействе купца-промышленника-банкира Василия Васильевича Пупкина, да и пошлёт запрос по месту выдачи докУмента означенного Бориса. Тут же ответ: так и так, приехал с Киева, получил ксиву и пропал из виду. Запросят киевлян — а те ни сном ни духом. И что тогда? «Здравствуй, чёрный воронок»? Нет, дурных нема, как говорят хохлы.
А имея завязки в торгово-финансовых кругах, думаю, не очень сложно будет купить себе «белый билет». «Патриотический порыв», который будет необходимо показать с началом Первой мировой войны, можно проявлять не только с винтовкой на фронте. Война — прожорливый зверь, которого нужно кормить не только человеческими и конскими тушками, но и униформой, боеприпасами, оружием, продовольствием, фуражом для лошадей, медикаментами и многим-многим-многим, начиная от иконок для солдат и штампованных кокард и заканчивая броненосцами. Военные поставки — это же золотое дно, Клондайк и Эльдорадо! И если удастся присосаться хотя бы к тоненькому ручейку этого многомиллиардного потока, то к моменту свержения царя можно будет хоть серебряный унитаз себе поставить с позолотой. Чтоб микробы и вампиры дохли.
Ну, а с первыми признаками надвигающейся революции, разумеется, как обеспеченный и цивилизованный человек, я переберусь в Америку. Да, тащиться чуть не месяц поездом через всю Сибирь до Владивостока, а оттуда пароходом в Соединённые Штаты утомительно и некомфортно, но зато — безопасно. А в Америке деньги решают всё. Так что путь к моему сенаторскому креслу в Конгрессе США начинается от этой обшарпанной деревянной скамьи в вагоне третьего класса. Ради этого можно и протерпеть рядом русское быдло.

0

73

Ну, а с первыми признаками надвигающейся революции, разумеется, как обеспеченный и цивилизованный человек, я переберусь в Америку. Да, тащиться чуть не месяц поездом через всю Сибирь до Владивостока, а оттуда пароходом в Соединённые Штаты утомительно и некомфортно, но зато — безопасно. А в Америке деньги решают всё. Так что путь к моему сенаторскому креслу в Конгрессе США начинается от этой обшарпанной деревянной скамьи в вагоне третьего класса. Ради этого можно и протерпеть рядом русское быдло.
Чтобы не терять даром время в дороге, я вспомнил студенческие годы и принялся заносить в записную книжку свои путевые заметки, вернее, наброски к ним: характеристики разномастных попутчиков, в которых постарался выпукло показать для будущего европейского читателя всё мерзостное состояние того, что оккупанты гордо кличут «народом-богоносцем», описания железнодорожных станций и убогих заснеженных селений, виднеющихся вдали за окнами проносящегося поезда.
Периодически новые пассажиры норовили завязать со мною дорожные разговоры, но я отделывался общими малозначащими фразами. Чему может научиться человек из цивилизованного компьютеризированного общества у тех, кто, может, и электролампочку то видал пару раз в жизни, и то во второй раз — в этом самом вагоне? Лампочки, к слову сказать, зажигались проводником только вечером: они висели у вагонных дверей и светили довольно тускло, свечей в двадцать пять от силы, постоянно помаргивая. На перегонах их снова гасили и тьма рассеивалась только редкими свечками, припасёнными пассажирами, да огоньками цигарок и папирос. А мне попутчикам и вовсе нечего рассказать: ну не поймёт какой-нибудь сельский учителишка в протёртом форменном пальто или пролетарий с заскорузлыми ладонями, ни специфики работы телерепортёра, ни преимуществ «Тойоты» перед совдеповским «Трабантом». При взгляде на этих заводских мастеров, или кто они там, в моей голове всё время всплывала фраза из какого-то слышанного ещё в детстве стиха: «у них мозги с таким мозолем, как их мозолистый рука!».
С горем пополам я, наконец, добрался до Харькова, где купил неподалёку от вокзала компактный, но вместительный саквояж, пару сменных сорочек, бритвенно-умывальные принадлежности и потратил гривенник на баню, где целый час отскребался от въевшегося, кажется, прямо под кожу запаха этого russischen Volkes. Хоть убей, не понимаю, как ближайшие потомки таких людей, как мои дорожные попутчики, сумели победить силы объединённой цивилизованной Европы, а потом ещё и первыми запустить в космос своего Гагарина? Отмывшись, наконец и опорожнив бутылочку, как ни странно, весьма хорошего пива, я вновь вернулся на станцию, приобретя по дороге несколько ватрушек, бутыль молока головку твёрдого сыра и раскладной однолезвийный нож: не ломать же сыр руками. Как оказалось, успел я вовремя: через десять минут от перрона  отходил поезд на Владикавказ. Рассудив, что там живут осетины, по определению ещё более дикие, чем русские, которые совершенно не понимают европейских ценностей, я приобрёл билет только до Ростова. Как я слышал, город этот построен на перекрёстке водных и сухопутных путей, да и море от него довольно-таки близко. Полагаю, этого довольно для активного развития торговли и производства. А где есть торговля и производство — там должны водиться деньги, и деньги немалые. Так что такой умный человек, как Борис Будкис, то есть теперь, конечно же, Борис Гележин, в таком месте без куска хлеба не останется. С толстым слоем чёрной икры.

0

74

Станислав

Я уехал в Польшу из майданутого Киева в две тысячи четырнадцатом, резонно предполагая, что останусь навсегда на родине предков. И вот я снова вернулся в «коренную» Европейскую Россию спустя всего пять лет после отъезда. Вернее сказать, за сто десять годиков до него. Ну, тут уж, как говорил мой отец, «лучше прийти на час раньше, чем опоздать на полминуты». Нельзя сказать, что после того, как я с бывшими одноклассниками очутился вместо апреля девятнадцатого года двадцать первого века в конце января пятого года века двадцатого, я не собирался перебраться поближе к центру Российской Империи. Напротив, именно у меня зародилась мысль о необходимости основать в одном из губернских центров предприятие по производству автомобилей. Однако я вовсе не собирался излишне спешить: думалось, что сперва надо промониторить прессу, узнать, так сказать, «что где почём», покрепче вжиться в этот мир. Но человек предполагает, а получается — как получится.
А началось всё с девушки…
Покинув галантерейный магазин Бунши вместе с новой знакомой, я подозвал честно ожидавшего извозчика. Приглашающе откинул полсть:
— Прошу пани Домбровскую садиться!
Реакция на моё «джентльменство» последовала неожиданная: в голубых глазах Барбары мелькнули удивление и обида, она фыркнула и, резко повернувшись, решительно зашагала прочь. Не понял…
Сгрузив покупки, за исключением фотопринадлежностей, в санки, я распорядился, чтобы извозчик ехал за нами, а сам двинулся вдогонку юной шляхтянке. Судя по еле сдерживающему усмешку «водителю кобылы», видок у меня был как у того товарища Саахова с гвоздикой на башке, который «Слушай, обидно, клянусь, обидно! Ну ничего не сделал, да, только вошёл!». Вот чего она так? Я же со всей душой…
Мысленно возблагодарив моду начала двадцатого века, предписывающую дамам, в отличие от простолюдинок, дефилировать в длинных узких юбках и узких же пальто, я в одну минуту нагнал девушку.
— Прошу прощения, прекрасная пани! Искренне раскаиваюсь, если невольно вас чем-то обидел! Миллион извинений! Виной всему — моя неотёсанность и неумение вести себя в обществе! Но сами посудите: откуда взяться манерам на заснеженной Аляске, где кроме эскимосок и белых медведиц других дам не встречается, и ещё вопрос: кто из них страшнее?!
Шутка удалась: неприступное выражение оскорблённой невинности на бледном лице девушки сменилась заинтересованностью:
— А что пан Трошицинский делал на Аляске? Пан добывал золото?
Да, похоже, про «золотую лихорадку» в Америке в Царстве Польском народ наслышан… А почему, собственно, и нет? Всё-таки цивилизация, хоть и паропанковская в основе: работает телеграф, выходят газеты, через Атлантику туда-сюда пароходы шастают. «Титаник» пока что не утонул, но Джек Лондон, по-моему, уже вовсю печатается. Ну что же, вспомнить одного из любимых в подростковые годы писателей мне не сложно:
— Так уж получилось, пани Домбровская! Я, как вы знаете, инженер, а хорошие инженеры нужны везде, даже на Клондайке и в Фэрбанксе. Да, какое-то время довелось походить и с золотоискателями, но быстро понял, что гораздо выгоднее работать по специальности. Так что в основном я работал в небольшой компании, выпускающей паровые двигатели и бензиновые моторы для мотопомп и драг старателей, а также золотодобывающие ловушки. Так что пришлось поездить по разным местам для установки наших агрегатов.
— Так неужели же пан Трошицинский так и не сумел найти золото?
Барбара смотрела такими огорчёнными глазами, что я не стал огорчать красавицу и продолжил «концерт художественного свиста»:
— Нашёл, конечно. И даже несколько раз находил! Но так уж сложилось, что расходы мои были весьма велики: пришлось часть золота отдать в качестве возврата кредитов, другую же — вкладывать в производство. А учитывая, что в тех краях даже за простую яичницу приходится платить золотым песком по весу — такая там дороговизна — то доход мой был скромнее, чем хотелось бы.
Прямо неудобно как-то: настолько доверчивая девушка, что верит, судя по глазам. Каждому слову моих баек… Ну да ладно, временно назначаю себя Штирлицем, а байки — легендой внедрения.

+2

75

Прямо неудобно как-то: настолько доверчивая девушка, что верит, судя по глазам. Каждому слову моих баек… Ну да ладно, временно назначаю себя Штирлицем, а байки — легендой внедрения.
«Легенда внедрения», похоже, работает: за болтовнёй Барбара сменила гнев на милость и мы неспешно — а куда спешить в маленьком городишке? — продолжили путь втроём: юная шляхтянка, я, старающийся приноровиться и избежать ударов по ноге довольно громоздким ящиком, и следующий чуть в отдалении предок таксистов на своём транспортном средстве мощностью в одну лошажью силу. Вероятно, со стороны наша группа смотрелась довольно забавно, но не мог же я развернуться и оставить даму посреди улицы с тяжёлым сундучком, набитым фотопринадлежностями, под ногами? И насильно в санки не посадишь: времена такие, что не поймут-с. И правильно сделают!
Так, пересказывая — весьма далеко от оригинала — разные случаи из жизни американского Севера, почерпнутые в подростковом возрасте из новелл Лондона и индейских повестей Сат-Ока, я допровожал девушку несколько улиц, пока она не замедлила шаг у невысокой деревянной ограды, за калиткой которой в глубине двора виднелся довольно большой одноэтажный дом. Не то, чтобы особняк, однако и не безликая «коробочка»: довольно давно белёное здание одновременно несло и старые германские, и западноукраинские — вернее, в данный исторический момент австро-венгерские — архитектурные черты.
Гладко выбритый блондин в зелёной венгерке с бордовыми витыми шнурами, лет двадцати пяти, может, немного старше на вид, вооружившись железным печным совком для выгребания угля, как раз посыпал золой дорожку от крыльца к калитке, мурлыча под нос какую-то французскую песенку. Заслышав скрип снега под нашими шагами, он отвлёкся от своего полезного занятия, чтобы взглянуть, кто пришёл. И без того довольное лицо парня озарила радостная улыбка:
— А, Бащенька, наконец-то! Что-то ты задержалась: скоро время обеда, а тебя всё нет! — с этими словами он поставил ведро с совком рядом с дорожкой и, стянув двумя быстрыми движениями полотняные рукавицы, кинул их туда же. В несколько энергичных шагов он достиг калитки и, стукнув щеколдой, распахнул её перед девушкой.
— А кто этот пан? — Молодой человек взглянул мне в лицо изучающее, но вполне дружелюбно.
— Это пан Станислав из Америки. — Барбара отчего-то запнулась, но тут же продолжила. — Пан Трошицинский, я хотела сказать. Он… помог мне с выбором подарка для дяди Ежи и любезно помог донести… А это — обратилась девушка уже ко мне, — Ярослав Желиковский, мой кузен.
— Рад познакомиться! Имею честь представиться: Станислав Трошицинский, инженер. Действительно, вернулся из Соединённых Штатов, в вашем городе проездом.
— Ну что же — улыбнулся Желиковский — рад знакомству. Благодарю Вас, пан, за помощь нашей Барбаре.
Он протянул для пожатия узкую ладонь. Рука его была крепка, а улыбка дружелюбна.
— Мы с Вами, пан Трошицинский, в некотором роде, коллеги. Я ведь совсем недавно из Варшавы, где окончил Технический университет по механическому отделению. Правда, я полагал поступать в Московский университет, но мой отец настоял на том, что поляку уместнее учиться в Польше. Я внял, о чём ни разу не жалею!
А Вы, прошу прощения, где учились?
— Киевский политехнический. — Ответ слетел мгновенно. И тут же пришла мысль: «что я говорю? Действует ли мой институт сейчас, в девятьсот пятом году?». Нет, что учебное заведение было открыто задолго до революции, в сознании как-то отложилось. Но вот когда?!
Впрочем, слова мои никакого удивления не вызвали: возможно, пан Ярослав и сам не знал, есть ли Политех в «Матери городов». Но с той же вероятностью о уровне преподавания в нём или о проделках тамошних студиозусов шла слава по всей «Великая, Малая, Белая Руси и Царству Польскому», aka Привислянскому краю…
— Обрати внимание, Ярек, что пан Станислав — из Трошицинских. А Трошицинские — это род герба Домброва. — Вмешалась в разговор девушка. — А Домброва нам приходятся свойственниками!
— Ну, насчёт родства и свойства признаю твой авторитет в абсолютно степени! Представляете, коллега, — вновь обратился ко мне Желиковский, — моя кузина имеет феноменальную память на исторические события и с особым рвением изучает генеалогию нашего рода. Родись Бащенька мужчиной — пан Езус свидетель, из неё получился бы прекрасный профессор истории!
— Настанут времена, когда женщины смогут стать не только профессорами и академиками, но даже полететь в космос, проводя научные эксперименты на околоземной орбите. Но это будет ещё не скоро, хотя шансы дожить до этого дня у нас есть.
Я произнёс это без всякой задней мысли, но реакция последовала незамедлительная: пан Ярослав расхохотался так, что ему пришлось даже ухватиться за забор:
— Паненки будут читать лекции в аудиториях? Ну, мужчинам тогда останется только стирать детские пелёнки, панталоны и шкарпетки! Истинно — мир тогда перевернётся!
Щёки пани Барбары зарозовели, пальцы в тонких перчатках переплелись, и на фоне смеха Желиковского мне послышался тихий шёпот:
— Не дай Бог дожить! Какой ужас…
Девушка, не произнося больше ни слова, поднесла кулачок к губам, и решительными шагами двинулась к крыльцу дома. Кажется, если бы не длинный узкий подол, она бы бросилась бегом под укрытие старых стен.
Странно… Что я такого сказал? Ну что же, тем не менее знакомство с местным дворянством буду считать состоявшимся. Пообщались — пора и честь знать!
Но только я собрался распрощаться с паном Желиковским и вернуться в гостиницу, как тот, оборвав смех, с радушной улыбкой, но абсолютно серьезно обратился ко мне:
— Вот всегда она так... Вскинется — и исчезнет! Простите нас, пан Трошицинский, совершенно недостойно держать Вас на улице, тем более что мы с вами не только коллеги, в некотором роде, но и шляхтичи одного герба. Барбара верно сказала: свойственники, а может быть — даже и родня. Как же можно столько времени держать родственника у калитки? Тысяча извинений!
— Ничего страшного, пан Желиковский! Я всего лишь помог пани поднести покупку, тем более, что, откровенно говоря, сам виноват в том, что сундучок столь громоздок, что девушке носить такой не слишком-то удобно! А теперь позвольте попрощаться: извозчик уже заждался, а мне ещё нужно завезти в гостиницу кое-что из чертёжных приспособлений. Я, видите ли, собирался засесть за разработку принципиально отличного от существующих двигателя внутреннего сгорания повышенной мощности.
— Ничего не хочу слышать! Вы, пан Трошицинский, просто обязаны зайти сейчас к нам: с минуты на минуту будет готов обед, и вы, я надеюсь, поведаете нам об Америке. Кстати говоря, не доводилось ли Вам слышать о проводимых там полётов аппарата господ Райт, который, как пишут газетчики, тяжелее воздуха и снабжён мотором? Или, того лучше, присутствовать при этом событии? Увы, до нашей провинции новости доходят крайне неспешно и зачастую в весьма искажённом виде. Вы наш родственник — и потому не смеете отказаться! — На лице молодого человека было написано такое упорство, что мне стало совершенно ясно, что бывший студент не остановится даже от попытки применения силы, лишь бы затащить на обед впервые встреченного «коллегу из Америки» и «свойственника», лишь бы иметь удовольствие услышать новости из первых уст… Не могу сказать, что в нашем времени мне не попадались такие люди. Бывало, хотя и довольно редко. Но то, что наткнусь на такое самобытное шляхетское гостеприимство в пятом году двадцатого века, почти до столетие до собственного рождения — это было удивительно…
— Но как же быть с моими покупками?
— Ни о чём не беспокойтесь! Извозчик довезёт и передаст в гостинице в целости и сохранности. А Вы сегодня — наш гость! Так и только так! Отказ будет оскорблением моей чести польского шляхтича, чей род восходит к пятнадцатому столетию! Мои предки восстанут из гробов, когда узнают, что кто-то из Желиковских или Домбровских не угостил родича! — Пан Ярослав резко взмахнул рукой:
— Эй, малый! — Повысив голос, подозвал он извозчика, чья лошадка спокойно стояла в десятке шагов от нас. Как только санки подъехали, дворянин повелительно распорядился:
— Доставишь багаж пана в гостиницу и сдашь портье. Потом можешь быть свободен. Вот тебе за труды… — В подставленную ковшиком мозолистую от вожжей ладонь перекочевали три серебряных гривенника.
— Слухаю мосцьпана! Всё доставлю как на крыльях! В какую из готелей?
Я машинально ответил и со звонким гиком санки сорвались с места и полминуты спустя скрылись за углом. Нет, ну нормально? Без меня за меня всё решили!!!

0

76

Нет, ну нормально? Без меня за меня всё решили!!!
Ну что же: похоже, это как раз то предложение, от которого нельзя отказаться. Неожиданно конечно и весьма для меня необычно, но, как говорится, од чеплых слов и льод топнеже. Такой льдинкой растаяло и моё смущение. В конце концов дают — бери, пока бить не начали. Одним словом, я всё-таки последовал за гостеприимным шляхтичем внутрь дома.
Ну что сказать? Откровенно говоря, подсознательно я ожидал от обиталища старинного шляхетского рода какой-то… Ну, даже не знаю… Возвышенности, что ли, консервативности… Ну, там, портреты предков на стенах, сабли перекрещенные на ковре, может, доспехи в углу и старинные фолианты в окованных медью кожаных переплётах в потемневшихъ шкапахъ… Нет, шкаф и книги в доме наличествовали: пока пани Барбара вместе с пожилой женщиной, судя по старомодному простонародному платью, не то служанкой, не то кухаркой, не то «прислугой за всё» накрывали в столовой, Желиковский провёл меня в небольшой кабинет, где тот самый шкаф и стоял. «Фолиантов» там, правда, оказалась только пара и притом совсем не старинных: альбом гравюр с коронацией Николая Второго и анатомический атлас человека, судя по заглавию на обложке — на латинском языке. Все остальные издания были гораздо более привычного формата и с виду — не слишком древние. От силы — рубеж правления Николая Павловича и Александра Николаевича. Отдельно на двух этажерках весьма неровными пачками громоздились сложенные газеты на русском, немецком и, каком-то из скандинавских, по-моему, языков: может, шведском, может, норвежском. Увы, я не специалист в языкознании… У окна расположилась конторка со стеклянным письменным прибором, бронзовые «цветастые» крышки трёх чернильниц которого контрастировали с жестяным стаканом, набитом разнообразными карандашами. Облупившаяся картинка на нём в псевдосредневековом стиле изображала морской круиз каких-то конкистадоров, живописно торчащих эдаким букетиком над бортом кораблика, условно могущего считаться каравеллой.
В центре кабинета четыре мягких кресла, обтянутых зелёным плюшем, кружком выстроились вокруг невысокого столика, украшенного дорогой даже на вид керосиновой лампой, с металлическим на вид основанием в виде скульптурной группы: Персей освобождает прикованную к скале Андромеду. В одно из этих кресел радушный хозяин и усадил меня, тут же галантным жестом предложив сигару из початой коробки:
— Прошу, пан Трошицинский…
— Благодарю, но я не курю.
— Как хотите, коллега. Я, в таком случае, тоже воздержусь. Тогда, может быть, кофе?
— С удовольствием.
Желиковский звякнул старомодным колокольчиком, и, дождавшись, когда появилась пожилая служанка, распорядился о кофе. Затем вновь обратился ко мне:
— Прошу немного обождать, пан Трошицинский. Сейчас принесут.
А пока — да простится мне любопытство — но всё-таки давайте вернёмся к нашему разговору о техническом чуде господ Райт. Верно ли то, что пишут, или всё это всего лишь газетный обман для привлечения интереса, а фотоснимки — искусная фальсификация? Ведь если это правда, то вся Америка должна непрестанно говорить о полётах человека не по воле летучего газа или тепла от горячего дыма, а с использованием аппарата тяжелее воздуха!
— Не волнуйтесь, пан Желиковский. На этот раз газеты нас не обманули. Американцы братья Райт, действительно, сумели создать одноместный аэроплан и после нескольких неудач подняться на нём в воздух. Правда, откровенно говоря, летает их машина пока что не высоко и не долго, и полёты носят исключительно демонстрационный характер. Точно так же когда-то взлетел и аэроплан адмирала Можайского — но ведь пан знает, как российские чиновники относятся к изобретательству. Сперва отказываются выделять несчастные сотни рублей на завершение экспериментов, зато после тратят десятки тысяч, а порой — и миллионы на приобретение аналогов за границей. И хорошо, если заграничное изобретение появилось в ходе параллельного развития научной мысли, как в истории с Райтами. Но зачастую налицо просто-напросто наглая кража. Впрочем, довольно о грустном. Я готов поспорить, что не пройдёт и десятилетия, как аэропланы станут частыми гостями в небе всех промышленно развитых держав, от Америки до Турции.
— А вы знаете, пан Трошицинский, я вам верю! — Ярослав даже подался в кресле. — Не для того Пан Бог дал человеку мечту о полёте, чтобы оставаться навечно ползающим по земле, будто червю! Ведь сказано же, что Он создал нас по своему образу и подобию, а Он — есть совершенство! А коли так, то и человек должен быть совершенен! И хотя не имеем мы крыльев, подобно ангелам и птицам, зато по воле Его наделены разумом. И раз он попустил, чтобы человек создал корабли и паруса, чтобы плавать по океану дальше любой рыбы, раз попустил, чтобы аэронавты в гондолах шаров взлетали выше самых высоких колоколен — то надо было ожидать, что рано или поздно человек научится лететь не туда, куда ветер несёт монгольфьер, а ровно туда, куда потребно попасть самому человеку.
Лицо его выражало неподдельный восторг, когда он говорил о своих мечтах, пальцы его, словно у пылкого итальянца, непроизвольно рисовали в воздухе узоры. Энтузиаст! Даже удивительно: вроде бы не «юноша бледный со взором горящим», в его возрасте люди уже, как правило, более рассудительны и степенны.
— И вы знаете, пан Станислав: с тех пор, как я узнал из газет, что такой аппарат для полётов уже кем-то создан, мечты осуществимы на практике — мне не терпится самому попробовать силы в конструировании подобного прибора. Уже месяц, как эта мысль не выходит у меня из головы и кое-что я уже набросал — разумеется, коллега, исключительно теоретически, но… Не откажите взглянуть.
Желиковский быстро поднялся из-за стола и, спустя несколько секунд уже разворачивал передо мной рулон бумажных обоев, на чистой стороне которого были небрежно вычерчены проекции «кошмара футуриста», больше напоминающего китайского воздушного змея, чем аэроплан. Там же оказался завёрнутый листок писчей бумаги с двумя намертво наклеенными вырезками из газет с отвратительного качества снимками «Флаера-II» на земле и в нескольких метрах над нею.
Кузен пани Барбары явно принадлежал к геройской плеяде первых фанатов пилотируемой авиации, создававших на голом энтузиазме совершенно немыслимые конструкции, способные, тем не менее, подняться вверх, преодолев земное притяжение. Вот только и гибли эти первые лётчики регулярно. Где-то доводилось читать — не знаю, правда, или преувеличение, что вплоть до 1920 года пятая часть авиаторов не доживала и до тридцати лет, а в авиационные катастрофы разной степени тяжести попадали восемь из каждого десятка. Жаль будет, если молодой пан Ярослав окажется в их числе из-за излишней горячности или по неопытности… А если он попытается воплотить свои наброски в более материальную форму и подняться на этом «ужасе, летящем на крыльях ночи» в воздух — так оно и случится.
В кабинет, после краткого, чисто символического постукивания, вошла давешняя служанка, которая водрузила в центр стола поднос с парой кофе, тарелочками, полными миниатюрным печеньем. При этом дама, уверенная в себе, как фрёкен Бок до знакомства с Карлсоном, довольно бесцеремонно сдвинула бумаги к краю, после чего удалилась, монументальная, как крейсер в океане. Впрочем, это не встретило никакого противодействия со стороны Желиковского — при его-то шляхетском гоноре! Странно, но, как говорит Андрей, «в каждой избушке — своим погремушки».
Сделав пару глотков прекрасного чёрного кофе, чтобы соблюсти ритуал, я обратился к недавнему выпускнику варшавской Технологички:
— Видите ли, пан Желиковский… Я сам — активный сторонник прогресса, но создавать аэроплан, взяв за основу вот такие фотоснимки… Это очень по-славянски. На такое способны только мы, поляки, да ещё наши русские «кузены», с которыми мы то враждуем, то сотрудничаем именно из-за поразительной схожести национальных характеров. Когда-то от одного русского я услышал притчу, имеющую непосредственное отношение к полётам. Один жолнеж обращается к поручику: «Ваше благородие! А сундуки летают?» Тот, разумеется, обругал его дураком, на что солдат продолжал: «А вот господин генерал давеча говорил, дескать, летают»… «Да, летают сундуки, — тут же нашёлся офицер. Но низенько-низенько, и всё больше сверху вниз».
— Это вы к чему? — Насторожился пан Ярослав.
Да к тому, что вот этот аппарат — если его конструкцию перенести с бумаги в, так сказать, самолёт, — слово «самолёт» я произнёс по-русски, — будет лететь как тот самый сундук с бегемотом внутри. То есть низенько и — в землю!
Спокойно! — Я жестом остановил намеревающегося вскочить хозяина. — Однако, если в машину внести некоторые изменения, она будет способна продержаться в воздуже некоторое время даже с теми отвратительными по качеству моторами, которые способны выпускать современная промышленность. Вот смотрите… — Вынув из внутреннего кармана кохиноровский карандаш, который я по студенческой привычке постоянно таскаю с собой для заметок, я склонился над проекцией «аэроплан в растопырку»…
Минут двадцать спустя Бася чуть ли не силой отобрала у нас исчёрканную обоину и раздражённо-язвительно потребовала: «бардзо проше панов инжынерОв в едалню». А может быть, прошло и больше времени? Не знаю, не обратил внимания: всегда интересно поговорить с умным человеком. И желательно, чтобы собеседник не оказался отражением в зеркале.
За столом беседа плавно перетекла с проблем авиастроения на, в прямом смысле, более приземлённые темы.

+++++++++++

Андрей

Камера, куда меня засунули, находилась тут же, в здании полицейского управления (или участка? Как то не поинтересовался у местных полицаев, как их контора называется по-умному). Пришлось всего лишь, не выходя с полуподвального этажа, пройти по слабо освещенному висящими под потолком керосиновыми лампами коридору, дважды свернув против часовой стрелки. Когда за мной пролязгал замок стальной двери, в нос сразу ударил непередаваемый фан от давно немытых человеческих сил, керосиновой копоти и стоящей рядом со входом трехведерной бадьи-параши. М-да… сто лет прошло, а запашок «хаты» не слишком изменился… Только в двадцать первом веке помещения не керосинками освещали, а от электричества копоти нету.
Прямо напротив входа, под потолком вытянутого помещения сквозь «решку» пробивался тусклый свет. А ведь на улице — уже давно вступил в свои права зимний день, когда солнышко хоть особо и не греет, но светит достаточно прилично. Впрочем, наверняка снаружи окно камеры закрыто дополнительно железным козырьком-коробом, чтобы у сидельцев не было возможности любоваться уличными пейзажами… Хотя что углядишь из подвала? Кусок двора до забора?
Слева и справа вдоль стен выстроились сплошные двухэтажные нары, грубо сколоченные из некрашеного дерева. Часть мест на них была застелена каким-то тряпьём, поверх которого возлежали и сидели местные обитатели. «Чистой» публики в «хате» не было, типичная смесь мужиков и блатарей, угодивших в цепкие руки местной полиции. То ли в этом провинциальном городке с криминалом было не слишком напряженно, то ли полицейские просто мышей не ловят, но знакомой по СИЗО Российской Федерации перенаселенности тут явно не наблюдалось. Теперь все постояльцы камеры, отвлекшись от своих занятий, принялись с некоторым интересом разглядывать такого красивого меня. Вовремя вспомнив, что до отделения церкви и государства ещё далековато, я широко перекрестился на красный угол, где рядышком темнели какая-то иконка и католического типа распятие:
— Мир дому сему! Привет всей честной компании.
На дальней от меня шконке прямо у окна сел, свесив вниз ноги в щегольских сапогах, дядька с виду возрастом заметно за сорок лет, но далеко не старик с гладко выбритым лицом. Заметно было, что этот человек и в заключении следит за собой, в отличие от большей части сидельцев. Промелькнула мысль: «смотрящий».
— И ты здравствуй. Ты кто?
— Православный, залётный. Людей здесь не знаю. Называют Андреем.
— И откуда ж ты залетел, винтовой, что людей не знаешь?
— Издалека, отсюда не видно.
«Смотрящий», как я решил пока что его именовать для ясности, спрыгнул на покрытый шероховатым асфальтом пол и в несколько шагов оказавшись почти рядом, внимательно всмотрелся в моё лицо:
— Не пойму я тебя, винтовой. С виду фраер, а мажешь по-фартовому, и ведь не брус и не железоклюй — зырил я их не раз. За что замели?
— Да как тебе сказать, уважаемый… Отделение пятое третьей главы шьют. Слыхал такую «арифметику»?
— Слепыш, говоришь? А чего ж яманные очки не завёл? Или цирману не хватило?
Половины слов собеседника я напрочь не понимал, несмотря на то, что в своё время довелось и за решкой побывать, да и на воле общался с очень разными людьми, некоторые из них мотали срока дольше, чем мне довелось жить на свете. Возможно, за сотню с лишним лет воровской жаргон сильно изменился, как и любой живой язык, а может быть, в польских губерниях Российской империи он изначально отличался от, так сказать, «центральнорусского»? Не знаю. Тем не менее стоять, хлопая удивленно глазами при знакомстве с «боссом камеры» — идея глупая и чреватая в дальнейшем осложнениями.
Вот и приходится отвечать уклончиво, но, «типа со значением»:
— Завести-то завёл, да вот как на грех, при себе не оказалось. Так уж карта легла.
Сиделец хмыкнул, неопределённо покрутил пальцами в воздухе:
— Ну что же, слепыш, на царёвой даче все не по своей воле. Не желаешь бармить — право твоё, не исповедь. Вот только Андрюшка у нас уже есть. Покажись, Андрюшка! — Цыганистой внешности парень чуть привстал на своей шконке, приветливо махнув рукой. — По обличью ты больше на винтового канаешь — вот Винтовым пока и обзывайся. Вон залазь-ка на те юрсы — ткнул он пальцем в направлении нар примерно на равном расстоянии и от окна, и от входа, — будет тебе там покамест навроде хавира. А там уж не откажи забутить, что на воле деется? Ходят слухи, что по случаю коронации нового царя после траура амнуха будет, не то срока скостят. Слыхал такое?

+2

77

Вставочка

Минут двадцать спустя Бася чуть ли не силой отобрала у нас исчёрканную обоину и раздражённо-язвительно потребовала: «бардзо проше панов инжынерОв в едалню». А может быть, прошло и больше времени? Не знаю, не обратил внимания: всегда интересно поговорить с умным человеком. И желательно, чтобы собеседник не оказался собственным отражением в зеркале.
За столом беседа плавно перетекла с проблем авиастроения на, в прямом смысле, более приземлённые темы.
— Мне весьма приятно, вернувшись на родную польскую землю, познакомиться со столь приятными людьми. Представьте: я даже и не знал, очутившись в вашем прекрасном городе, что здесь живут мои родственники! К сожалению, так сложилось, что родители не часто рассказывали о семейной генеалогии. И вдвойне приятно, что мы оказались близки не только по крови, но и идейно, стремясь посеять и прорастить необходимые в наш век зёрна технического прогресса. Даже прекрасная пани Барбара, как оказалось, увлечена столь необычным для сегодняшних женщин искусством фотографии!
«Да, времена встроенных в гаджеты многопиксельных камер и повального увлечения селфингом пока что не наступили и встретить девушку с тяжёлым ящиком фотоаппарата в 1905 году сложнее, чем стадо мамонтов на Красной площади у Мавзолея. Впрочем, мамонты вымерли, и Мавзолея там тоже пока что нет».
— Пан Станислав… Пан Трошицинский — тут же поправилась Бася, бросив быстрый взгляд на кузена — вы снова шутите. Какой же из меня мастер фотографии? Я не понимаю даже женщин, которые пытаются писать картины, подобно пани Макдональд или Башкирцевой. Это всё у них от греха гордыни, который ведёт их несчастные души прямиком в объятия Люцифера, прости меня Господь! Всё гораздо проще: я выбирала фотографические принадлежности в качестве подарка моему любимому дядюшке.
— Да, и это будет весьма приятный и полезный дар. — Вступил в беседу пан Желиковский. — Отец большой любитель дарить друзьям их портреты и запечатлевать прекрасную природу окрестностей нашего Орла. Увы, таланта живописца ему не дано при рождении, но фотокамера и пластины в достаточной мере заменяют батюшке мольберт и холст.
— Ваш отец живёт в Орле? — В моём представлении в начале двадцатого века семьи проживали более компактно: дети не стремились непременно максимально отдалиться от родителей и представители сразу нескольких поколений жили под одной крышей весьма немалым числом.
— Разумеется, пан Трошицинский. Так же, как и я. Отец родился и всю жизнь прожил в этом городе, лишь на непродолжительное время уезжая для получения приличествующего шляхтичу образования. К сожалению, здоровье не позволило ему встать на путь воинской славы, но и на статском поприще он достиг заметных высот. Отчего вас это удивляет?
—Мне казалось, коллега, что вы живёте все вместе, и вдруг — поляки почти под Москвой? Необычно.
— Что же в этом необычного? У нас в Орле немало польских семейств. Почти все — потомки административно высланных после Повстання, однако есть и приехавшие позже по разным причинам. Все, смею уверить, люди весьма образованные. Скажу без ложной скромности, — продолжил Желиковский, наблюдая, как молодая хозяйка наполняет бокалы распространяющим аромат калины домашним вином, — мы, поляки, привнесли немало европейского в полуазиатскую, по сути, жизнь внутренних губерний Империи.
— Полностью согласен! Ещё сто лет пройдёт, а в России всё равно будут читать стихи великого Мицкевича, погружаться в музыку Францишека Шопена и печатать в красочных альбомах репродукции нашего Яна Матейко. Так выпьем же за наш талантливый народ и за славу былой и грядущей Польши!
Мой тост был с молодым энтузиазмом поддержан и через несколько секунд терпкое калиновое вино передало губам свой вкус.

0


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Непарад