Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Копилка советов (статьи и книги о писательстве) » Мои прописи. Досужие разглагольствования о теории и практике литератур


Мои прописи. Досужие разглагольствования о теории и практике литератур

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Скучнейшее это занятие – чертить палочки-крючочки в прописях! Особенно когда почерк уже основательно испоганен. А вот стремление к совершенству никуда не делось… ну хоть помечтать-то можно, а? И, памятуя о том, что любое действие, вынесенное вовне, превыше созерцательной погруженности в себя, попачкать прописи в унисон своим мыслям? Ну а ввиду того, что глобальная сеть искушает нас возможностью диалога, еще и продемонстрировать свои прописи тем, кто имел несчастье на долю секунды задержать на них внимание.
А так как я в прошлом – вредный препод, то даже к прописям составлю пояснительную записку.
Итак…
1) Речь пойдет о литпроцессе. Протекающем как в реале, так и в виртуале. Различия междуреальным и виртуальным преувеличивать не буду – и тут, и там человеки остаются человеками. Однако ж не учитывать специфику будет тоже неверно. Возьмем элементарное: Иван Иваныч Иванов из провинциального города О., конечно, может публично… э-э-э… раскритиковать сочинения Петра Петровича Петрова, особливо ежели означенный г-н Петров – не издатель, не редактор газеты, не чиновник от литературы (да и просто чиновник). Однако ж в провинциальном городе О., где графоманит каждый второй и графоманствует каждый четвертый, сообщество так называемых профессиональных настолько невелико, что, прошу прощения за примитивно-прагматическую мысль, с кем же завтра наш принципиальный товарищ Иванов пить-то будет? С не приобщенными – моветон. А приобщенные поостерегутся: ежели он с трезвых глаз эдакое сказанул, что ж после первого пузыря-то может приключиться?!
2) Литпроцесс (угу, согласна, странноватое такое словечко; попробуйте-как дать ему точное словарное определение, пользуясь только «узаконенными» языком словами!) будет рассматриваться сколь угодно широко (моипропис-с-си! что хочу, то и рисую!). Но с конкретными примерами из жизни. Иначе неинтересно.
3) Ни на оригинальность, ни, тем паче, на истину я не претендую. Нарциссизмом не страдаю, комплекс Наполеона тоже, вроде бы, отсутствует, обзаводиться не планирую, и так лишнего многовато поднакопилось.
4) Предупреждение. Если вам каким-то чудом удалось сохранить сентиментально-идеалистическое представление о литпроцесе – не читайте, пожалуйста. Больно уж картинка хорошая, ре-едкая. И не только в наши времена, но и вообще. А вдруг удастся ее сохранить-сберечь? В любом случае, я не хочу быть первой в числе тех негодяев, которые ернически ее размалюют, как школяр – репродукцию классической картины в учебнике.
Засим приступим.

+1

2

1. Как и о чем писать-1, или Хоккей на танке

Как-то раз рискнула я употребить в присутствии одного местного ну очень маститого литератора заумное словечко «филистер». Молодая была, дурная и восторженная, как полугодовалый щенок. С тех пор поумнела и стараюсь при маститых говорить только на языке родных осин, с учетом диалектов.
– Филистёр? – встрепенулся литературный наставник юношества. И, кажется, чуть было не прибавил что-то вроде: «деточка, не выражайся».
Я, конечно, тоже хороша: можно ведь было найти для стишка вполне уместный аналог, лучше воспринятый-усвоенный языком (что я, собственно, потом и сделала, спокойненько махнув «филистера» на «обывателя»)… однако же стихо апеллировало к немецкой литературе, то есть словечко, по большому счету, было на положенном месте. Не провоцировало недоумение (разве что у маститого), не вызывало комический эффект.
Впрочем, для того, чтобы стихотворение забраковали (а его забраковали-таки), достаточно было просто упомянуть Гофмана и Гейне. Подозреваю, что, поменяй я Гофмана на Гоголя, а Гейне на Пушкина, – и публикация в газете была бы у меня в кармане. Тем более что стихи на классическую тему «о творчестве», написанные более чем классическим пятистопным ямбом, – то, что любят местные маститые, а следом за ними – редакции газет. Но я уперлась. Стихо было из числа любимых. Кроме того, я слишком хорошо помнила, о чем я писала, и механическая замена была равноценна убийству идеи текста.
Так поныне текст и существует – с частичным компромиссом и неопубликованный.
Та же ситуация, но вывернутая наизнанку. Есть у меня давняя приятельница, хороший поэт и заметная орловская кавээнщица. Как следствие – в стихах тоже любит пошутить. Взяла известную японскую форму, вложила в нее наше сугубо бытовое содержание – и родились по-настоящему забавные миниатюры. Озаглавленные, дабы с порога не вызывать недоумение, «Хокку и танка».
Когда сие было озвучено при нашем литературном наставнике, я спряталась за свежеизданным альманахом (благо, формат позволяет скрыть не только ухмылку, но и глумливый взгляд)… так и ожидала, что воспоследует вопрос, имеющий своей целью уточнить, о каком-таком хоккее на танках жаждет поведать автор.
Ан нет! Никаких вопросов мы так и не услышали, зато критики – с избытком. И сводилась та критика к низменности избранной темы. Формулирую еще проще: гы-гы над мелкими бытовыми проблемами и Поэзия (при написании – непременно с большой буквы, при произнесении – с обязательным придыханием и закатыванием глаз… пусть даже и – чур меня! – японская) несовместимы…
Равновесие нашел один местный поэт, который в хокку и танка вложил глубоко лирические рассуждения о родном крае. Абсолютно достоверная история, подтверждаемая книгой у меня на полке.
Мораль: здравый смысл – ничто, формат (издательства, издания…) – все.

+1

3

2. Хорошее дело критикой не назовут-1, или Мудреное слово «коннотация»

Читаем в Википедии (если нужно более детальное, оно же – более головоломное определение, лучше пользоваться источниками, близкими к лингвистическим): «Коннота́ция (позднелатинское connotatio, от лат. con (con) — вместе и noto — отмечаю, обозначаю) — сопутствующее значение языковой единицы. Коннотация включает дополнительные семантические или стилистические элементы, устойчиво связанные с основным значением в сознании носителей языка. Коннотация предназначена для выражения эмоциональных или оценочных оттенков высказывания и отображает культурные традиции общества. Коннотации представляют собой разновидность прагматической информации, отражающей не сами предметы и явления, а определённое отношение к ним».
Уф-ф-ф… а теперь попросту.
Когда у человека не получается молчать о том, что у него на душе, но и говорить он не может, самое время заводить дневник. Если человек – литератор, самое время писать. Много и эмоционально. Обращать свои переживания в слова. Чего доброго, еще путное произведение получится, которое не стыдно будет представить читательской аудитории. А дальше…
Дальше все зависит от того, кто читатели и кто вы. Если вы девочка и пишете стихи для девочек – успех гарантирован. Если вы профессиональный литератор и пишете для сотоварищей по фурше… простите, для коллег-литераторов, – тоже. В первом случае над вашими произведениями будут умиленно ахать, трагически охать и, вероятно, даже лить слезы. Во втором – с важным видом назовут, а может, даже в газетной рецензии пропечатают, наихарактернейшую черту вашей творческой манеры – исповедальность. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, что это такое. Я видела сие словечко в таком количестве рецензий на самые разные вытворения самых разных авторов, что теперь всякий раз по данному поводу вспоминаю известную фразу: если-де женщина не хороша собой, ей говорят, какие у нее прекрасные глаза. Если надо польстить автору, а книга доброго слова не заслуживает, – смело лепите словечко «исповедальность». И автору весьма приятно, и вам совсем не сложно прикидываться отличным человеком и мудрым критиком.
Совсем другое дело, если девочка (это я для примера, замените на девушку, тетушку, бабушку, можете и вовсе на мальчика и т.д., по образцу) не приобщена к кругу избранных. Вдобавок – не дочь, не внучатая племянница, не любовница кого-то из Нео… ну или просто из тех, от кого зависит, будет Нео крутым чуваком или обыкновенным неудачником с параноидальными наклонностями и прочими проблемами в социализации. А читатель, он же рецензент, – взаправдашний писатель. Тогда – рупь за сто – прозвучит обидное словцо «дневниковость». Типа, только для своих. Если не вовсе только для того, чтобы под подушкой трепетно хранить и под покровом ночи тайком перечитывать, с фонариком в руке и с печалью в глазах.
Однако же никто – кроме таких вот критиков – не мешает девочке выдать нагора шедевр (сомневаетесь? так я, в качестве подтверждения, и девочек могу поименно назвать, и ссылки на их произведения, выложенные на всеобщее обозрение, представить, ситуация не фантастическая и даже не исключительная); ничтоне мешает признанному литературной тусовкой автору произвести на свет не мышонка, не лягушку, а… гм… нечто исповедальное. А кое-что – как-то благоприобретенная лень и всевозрастающий пофигизм– даже помогает и способствует. Тем не менее, готова поспорить, на произведение первой профессионалом-рецензентом будет навешен обидный ярлычок «дневникового». Вроде, и не прямое оскорбление, но ведь обидно-то как!
Большинство профессионалов филологического образования не имеют и слова «коннотация» не знают. Слово «синоним» знают. Некоторые. Спасибо школе! Однако жне учуивают, что наивысшая похвала и самая сомнительная из характеристик – синонимы. Отличающиеся пресловутым коннотативным значением.
Мораль… а морали не будет.
Вообще-то, это заметка в помощь дружественным писателю критикам. Только и всего.

+1

4

3. Как и о чем писать-2, или Очень личное

Вообще-то, есть у меня дурная привычка смеяться там, где плакать впору. Предохранитель такой вот; по сути – нехитрый весьма. Вот и смеюсь много над чем. В том числе – над особенностями литпроцесса.
Однако же есть вещи – в том числе и относящиеся к пресловутому литпроцессу – о которых я говорю предельно серьезно. Те, что попадают в означенную категорию очень личного. Не буду кривить душой: переношу все это на бумагу с сомнениями и остережением. Однако же есть то, что мои сомнения перевешивает. Каждый, для кого литературное творчество – диалог с людьми, неизбежно открывается для собеседников. Для этого совсем даже не обязательно строчить автобиографию или (чур меня, чур!) писать героев с себя. Знаю я литераторов, которые могут говорить только о своей персоне. Даже если описывают какого-нибудь эльфа – принца Пригородной Лесополосы. И это еще щадящий, можно сказать, вариант. Скажите, а вам не встречались книги, в которых клоны автора так и ходят, так и ходят… хорошо еще, если строем?.. К слову, мне такие книги читать неинтересно. Нет, будь я профессиональным психологом, я, наверное, не удержалась бы от соблазна преобразовать наблюдения над сим феноменом в научную работу. А так… ну нет у меня личного интереса, вообще и абсолютно. И, сдается мне, в этом я не одинока. Одним словом, если писатель открывается таким образом, пусть будет готов к тому, что его книгу закроют со скучающе-разочарованным зевком.
Книги же, в которых автор не открывается читателю… можно, скажу попросту и без затей? Даже самый что ни на есть изысканный писательский стиль не поставит эти произведения выше инструкции по эксплуатации бензопилы.
Мы открываемся читателю-собеседнику. Ибо о чем бы мы ни говорили, мы говорим о добре и зле. Так, как сами их понимаем. Так, как они реализуются в конкретных жизненных (даже если фантастических – все равно жизненных) ситуациях. И сколь бы ни далеки описываемые ситуации были от тех, в которые попадали мы сами, автор все равно вкладывает в произведение собственные «что такое хорошо и что такое плохо», свои страхи, свои радости, свои мечты. Свое видение жизни, проще говоря. Даже не помещая себя в пространство произведения и не списывая героев с кого-то из ближних или дальних, мы все равно ассоциируем. Да, я могу списать героев со своего коллеги или со своей подруги. Но я могу создать героя, который был бы мне замечательным коллегой, и героиню, которую буду воспринимать как подругу. И для меня они почти так же реальны, как люди, что меня окружают. И с этого момента я уже не имитирую жизнь – я рассказываю о жизни. О жизни людей, которые, вполне возможно, где-то есть… а что? разве много мы знаем о ноосфере? Мало. Настолько мало, что вполне закономерные ее проявления воспринимаем как шутки. Хорошо еще, если не ударяемся в суеверный мистицизм.
Тем не менее, очень многие литераторы (да и не только литераторы) знают: есть то, что на уровне нынешних человеческих знаний четко и логично объяснить нельзя. Ну, скажем, вдохновение. Вроде бы, есть объяснения чуть ли не на уровне физиологии, но в них, в объяснениях этих, полным-полно пробелов. Необъяснимостей. Люди, приглушающие в себе жизнь души, не любят необъяснимого, то есть неподконтрольного. Утрирую, конечно, и схематизирую, но… Обычный, так сказать, нормальный человек, чтобы повстречаться с той белкой, что песенки поет, или чтоб услышать в скрипе несмазанной двери голос сварливой старухи, или чтоб увидеть: трава-то нынче лазурная! – должен совершить некие специфические действия, несовместимые с общепринятыми представлениями о здоровом образе жизни. Ну а тот, кто одержим вдохновением, так вот видит-слышит-чувствует без всяких дополнительных манипуляций. Вот почему он для нормального – в лучшем случае «не от мира сего».
И расхожая фраза – художника-де всякий обидеть может – в устах обывателя звучит глумливенько. Ну вот тянет обычного-нормального покривляться, похохотать над тем, чего он не хочет понимать. Потому что понимание, давайте уж признаемся, – процесс весьма болезненный. А истина, обозванная банальностью или воплощенная в карикатуре, теряет свою остроту, о нее не порежешься.
И тем не менее, если говоришь с человеком и хочешь, чтобы тебя услышали, надо открываться. Даже если знаешь, что в ответ можешь услышать… ну, хотя бы что-то подобное.
Я знаю не одного и не двух авторов, которые обходят темы и идеи, волнующие их сильнее прочих, именно по этой причине: тот, кто открывается, в какой-то момент очень уязвим. Но они, как правило, не говорят: «Я боюсь писать на эту тему». Они смягчают формулировку, внешне ужесточив ее: «Я не убежден, что имею право писать на эту тему».
Оглядишься – и видишь: вот они, те, кто не боится строчить на эту же тему. И, вроде бы, правильное пишут, и формально придраться не к чему, но… Господи, да они же совершенно равнодушны к тому, о чем говорят! Ну вот вообразите себе: хороший литератор пишет сочинение для сынишки по плану, который дала Марь Ванна, и с мыслями, которые велела отобразить Марь Ванна. Смешно? А теперь представьте, что она (вообще-то, зла персонально вам не желающая) затронула важную – душевно важную – для вас тему. И вы по какой-то причине вынуждены это читать. Сможете вы спокойно наслаждаться красотами профессионального стиля, а? О «поприкалываться» я уже не говорю.
Что же получается: молчат те, кто может – но не чувствует себя вправе – говорить, и говорят те, кому лучше бы и помолчать?
Давайте-ка поразмышляем именно о нем, о праве говорить.
Есть расхожее мнение, впервые мною услышанное в реале (и впоследствии слышанное неоднократно и там, и в виртуале), которое сильно четкостью и безапелляционностью формулировки: пиши только о том, что видел. Видел – в самом что ни на есть прямом, физиологическом смысле слова. Иди, наблюдай, ищи оригинальные образы, до которых никто до тебя не додумался, рассказывай об эмоциях, которые при этом испытал…
Вообще-то для начинающего литератора, вырабатывающего стиль, совет очень даже неплох. Если, побродив по проторенным дорогам и научившись глядеть на окружающий мир по-своему, ты дальше идешь своей и только своей. Да вот беда – количество тех, кто потом так и не сойдет с торной дороги, так велико, что, будь эти дороги не метафорическими, а настоящими, такие пробки на них образовались бы… М-да, а метафоричность-то дорог не препятствует образованию пробок! Вот и стоят сотоварищи-литераторы, годами стоят, злобно пыхтя в спину впередистоящим. Стоят на одних и тех же «дозволенных» темах, и не выручат тут никакие оригинальные образы, тоже стиснутые рамками общепринятого.
Это печально. Всего лишь.
Но, вообще-то, и до абсурда доходит.
Не раз и не два доводилось слышать от мудрых литературных наставников что-нибудь вроде:
– Вот зачем ты про орков пишешь? Ты вот видела где-нибудь орочьего шамана?
И с каждым разом крепнет желание брякнуть в ответ:
– Конечно. Именно сейчас с ним и беседую. Упертость, ограниченность мировосприятия, агрессивный традиционализм весьма характерны для этого племени антропоморфных существ. Ну а то, что внешне не похож – ну дык облик истинный не кажет… сильный шаман, однако!
Шутки шутками, а на вопросе, о чем допустимо писать, не один десяток литераторов сломался.

+2

5

Тут самое время снова обратиться к различиям литпроцесса в реале и в виртуале. Вообще-то, все, кто пишет (даже в стол, только у них уровень трусости и самообмана повыше), мечтают об одном и том же: о понимающих читателях, об одобрении со стороны коллег по цеху, ну и, что бы они ни говорили, – о праве именовать себя писателем. Да и непроницаемой границы между «реальными» и «виртуальными» нет – большинство известных мне литераторов публикует свои произведения и «в бумаге», и на сетевых ресурсах. Специфика в том, на что и на кого в большей степени ориентирован тот или иной пишущий. Именно эти соображения очертят для него границы «правильных» тем. Если предел его мечтаний – корочки члена СП, то ему приходится ориентироваться на мнение старших товарищей – членов СП со стажем, на реализм и классическую манеру написания текстов. Его будет охотно публиковать местная периодика, изредка – центральная союзписательская, еще реже будут размещаться подборки в коллективных сборниках и не чаще – публиковаться собственные книжки. Тематика задается ориентирами. По этому поводу мне неизменно вспоминается не просто бородатый, а седобородый, как Дедушка Мороз, слегка диссидентский анекдотец про лекцию в колхозе о видах любви. В данном же случае стандарт будет выглядеть так: писать надо о любви мужчины и женщины и о любви к родной природе. Не помешают щепоть философии и капелька юмора, но тоже взятые из набора обычных ингредиентов, одобренных… кем? Ясное дело – другими поварами, которые тоже четко знают, как полагается готовить. Что же до потребителей, тут уж их дело, демонстрировать замечательный вкус, лопая да нахваливая, или нет. О да, этот претендующий на элитарность ресторан живет по традициям социальной столовой. Если приглядеться, кого мы увидим? Сытых, довольных собою поваров и бледного вида немолодых посетителей интеллигентской наружности.
А вот виртуальные бистро демонстрируют отнюдь не поразительное знание вкусов. Не поразительное потому, что тамошние повара – те же посетители. Проще говоря, готовят и едят все, кому не лень. Не забывая, конечно, похныкать, поспорить о вкусах, подраться… Виртуальные бистро бывают очень разные. Большие – так и вовсе делятся на залы и закутки. В одном, напоминающем коммуналки, космополиты в очечках зудят про общечеловеческие ценности и по-прежнему воображают себя храбрыми диссидентами. В другом, смахивающем на детское кафе, начинающий поэтик ноет над своей раскритикованной пейзажкой, а добродушные соседи-френды протягивают ему платочки и прянички. Из темного угла недобро зыркает критик, похожий на тролля. А рядом две кроткие поэтессы, пишущие о возвышенной и возвышающей любви, умиленно и умилительно хвалят друг друга, их уголок – литературный салон. А то, что поодаль – это уже салун, там сцепились любители литературы совсем другого рода. А еще дальше – стрип-бар; там тоже говорят как будто бы о любви… но кое-кто уже припомнил маркиза де Сада… кто-то обронил странное, но, как тотчас же выясняется, вполне понятное окружающим словцо «слэш»…
Здесь легко найти хвалителей, легко наткнуться на хулителей; здесь можно совершенствоваться до бесконечности либо писать абы как все, что на ум взбредет. Ведь, в любом случае, твоя популярность будет прямо пропорциональна твоей активности. Много пиши, много комментируй, восторгайся, скандаль, привлекай к себе внимание… и оставайся сетевым автором. Тот вредный дядька – местная знаменитость, – который порывался объяснить тебе: дескать, про лес надо писать, потому как природа – вечный источник вдохновенья, а вовсе не потому, что в лесу живут эльфы… тот вредный дядька выпустил книжку стихов о родном крае тиражом девятьсот девяносто девять экземпляров, а на самом деле, говорят, две тысячи… или наоборот, написали две, а реально там тысяча без одного… А, один черт, будет эта книжка пылиться на полках магазинных. Забьешь имя маститого в поисковик – выдаст тебе Яндекс или Гугл какой ссылку на местную газету, в которой рассказывается о выходе этой самой книжки. А наберешь свое имя – получишь две страницы ссылок на собственные произведения, щедрой рукой посеянные на разных сетевых ресурсах. А вот и всходы: отзывы, цитаты на страничках френдов и в современных аналогах салонных альбомов – живых журналах… Вот она, известность, вот оно, признание! И достигается все это просто и весело.
И все же время от времени в поле зрения каждого из нас попадает книга, которая становится целым событием, потому что пробуждает самое лучшее, что в нас есть. Я не боюсь патетики, ибо она, подобно банальности, – одно из прозваний, данных обывателями истине.
Осмелюсь утверждать, что для автора этой книги, как и для его собратьев по цеху, важно, чтобы книгу приняли читатели и коллеги и чтобы он хотя бы негромко, хотя бы самому себе мог сказать: «Я – писатель». Допускаю, что он не меньше, нежели прочие, хочет показаться миру – вот, дескать, я каков. Но есть еще одно, и это «еще» становится самым главным: автор говорит собеседникам что-то по-настоящему важное для него и для них. И не так уж принципиально, кто они, собеседники, – вполне конкретный человек или все человечество. Именно это «еще» и становится сверхидеей произведения. Ее нельзя просто высказать и просто усвоить – она требует выражения и обретения, причем в обоих процессах участвует не только разум, но и чувства; она реалистически тяжела и романтически светла. И, конечно же, не состоит даже в самом отдаленном родстве ни с психологическим манипулированием, ни со слезливыми сантиментами.
И опять вернусь к началу: когда человек говорит о том, что для него действительно очень важно, он уязвим. И если в этот момент любой из собеседников, руководствуясь любыми побуждениями, выразит в любой форме сомнение – а имеешь ли ты право об этом говорить? – кто знает, хватит ли у автора душевных сил продолжать.
Вот только не очень-то мне их и жаль, замолчавших. Если человеку настолько важно, чтобы его право говорить подтвердили извне, значит, потребность не столь уж велика. Если ты и вправду не можешь молчать, ты будешь говорить. Смущение, страх, недружелюбно настроенный критик из числа местных мэтров-природописателей, виртуальные френды (ну вот не поворачивается у меня язык назвать их друзьями, слишком дорого для меня это слово), требующие проду эльфячьего квеста, относящегося к типичным «приключениям тела», отсутствие перспектив опубликовать книгу, стоившую таких трудов – сколь бы сильно все это на тебя ни влияло, ты все равно будешь говорить о том, о чем молчать не можешь.
Хотя, что греха таить, внешние табу отравляют жизнь.
Не мудрствуя лукаво, скажу о тех, которые лично я воспринимаю крайне болезненно.
Так уж случилось, что я очень рано поняла: табу – это не обязательно категорический запрет; пресловутая практика навешивания ярлыков дает, пожалуй, даже лучшие результаты. Сразу же вспоминается классическое:

Умницу мы наречем уродкой,
Добрую объявим сумасбродкой…

М-да, а цитатка-то очень кстати. Уж на что, казалось бы, любовь – чувство, о котором следует говорить деликатно и трепетно, но… но ведь болтают все, кому не лень, от пройдохи Тристана до девочек-поэток. Причем последние – так, что плакать хочется отнюдь не от умиления.
А вот на дружбу, которую я чту, как высочайшее из истинно человеческих проявлений, навешен ярлычок: «Наивно».
Наивно. А значит, уместно только в добрых книжках для детей и подростков. Эдакий сопливый романтизм для тех, кто жизни пока еще не знает. Во взрослой реальности дружба трансформируется в лучшем случае в полезную привычку, а так – во что угодно: в суррогат любви, во взаимовыгодный союз, в конкурентную борьбу… И эта реальность переходит в книги. Друг главного героя, как правило, фигура несамостоятельная, потребная исключительно для построения фабулы да для того, чтобы оттенять всевозможные достоинства центральной персоны повествования.
Более того, и в жизни, и в книгах начинает происходить, мягко говоря, странное. Мы теряем дружбу, перестав признавать ее приоритетность. Или вовсе не обретаем. Или боимся говорить близким и душевно нужным нам людям, как они нам дороги, мы скупимся даже на слова, не то что на дела. Да и слова… мало ли, кто как их поймет? Мы смущаемся и краснеем при мысли о том, чтобы нелицемерно выразить свои чувства – прекрасные чувства. Но не испытываем ни малейшего стыда, вынося на люди убогонькие мыслишки. До сих пор не могу без неловкости вспоминать один маленький эпизод большого творческого вечера одного поэта. Когда были прочитаны стихи, пришло время высказываться гостям. Первыми традиционно говорили друзья и коллеги. И вот сотоварищ-поэт тоном декламатора произнес со сцены буквально следующее: «Это тот случай, когда мужчине можно говорить добрые слова в адрес другого мужчины, не опасаясь, что не так поймут».
Много лет прошло, а до сих пор помнится. Со стыдом – не за себя, но все-таки.
А людишки-то и вправду придумывают. И о ныне живущих, и о титанах прошлого. Об одном Шекспире сколько понаписано было в таком вот духе… точнее, с душком. А основание – цикл сонетов, обращенных к другу. Да, пожалуй, еще некоторые реплики, которые Горацио адресует Гамлету. Как по мне, так человек великолепно раскрыл переживания, свойственные дружбе, никакого такого-эдакого подтекста и близко нет. Но если кто-то непременно желает его увидеть – будьте уверены, увидит. И не преминет поделиться «открытием».
Когда-то в театральной студии готовили мы постановку пьесы, созданной современным драматургом на основе русских народных сказок. Был там эпизод: двое друзей расстаются перед тем, как одному из них идти на Идолище Заморское. И троекратно обнимаются. Это движение – больше, чем прощание. Это и благословение, и защита, и, в конце концов, передача жизненной силы от человека к человеку. Простое движение, возведенное нашими предками в ранг традиции, наверняка связано с биоэнергетикой человека. То есть в полной мере истолковать его смогут только наши потомки. Если, конечно, мы научим наших детей не опошлять то, что должно быть свято.
Может быть, излишняя оговорка, но… То, о чем я веду речь, не имеет ничего общего с призывом «Давайте говорить друг другу комплименты». Понимаю, что далеко не все меня поймут, но эту фразу я на дух не переношу. Комплименты, в моем понимании, изящно драпируют снисходительное отношение и довольно-таки грубо, как бы ни парадоксально это звучало, ретушируют искренность. Комплименты – они как деньги, тоже условный эквивалент: меняем слова на доброе отношение и обратно… меняем то, что должны отдавать даром и от всей души!
Вывод будет краток: преклоняюсь перед писателями, которые умеют говорить о дружбе так, как она того достойна.
А вот и другое табу. На этот раз – в самом прямом значении слова.
«Вы не имеете права говорить о войне!»
Так вот категорично или очень мягко, но не меняя сути…
Живет в Орле женщина – хороший поэт и тонко чувствующий человек. Пишет лирику и детские стихи. То есть ничего такого, из-за чего могла бы возникнуть острая ситуация. Но вот однажды она прочла на литературном семинаре стихотворение о седом мальчонке в сожженной дотла деревне. Вроде, и тема воплощалась многократно, и образ неоригинален. Однако же были подобраны такие слова, и столько личного чувства было вложено… Вот никто меня не переубедит: личное отношение автора передается не только через текст, но и помимо текста, каким-то совершенно непостижимым образом.
Литературный наставник был недоволен. «И где же вы это подсмотрели?» – спросил он у автора.
Ответ последовал не сразу. Мне чувствовалось: человек УВИДЕЛ. Включить видение могло любое впечатление: фото из книги о Великой Отечественной войне, глаза современного мальчишки, просто тревожное сочетание цветов (как бывает у меня с красным-черным-белым). Но можно ли высказать такое? Не усомнится ли суровый практик отечественной словесности в психическом здоровье собеседницы?
Вот и она ответила уклончиво: «Я смотрела передачу… и вдруг…»
Ему бы уцепиться за такое весомое слово «вдруг». Но он уцепился за проходное. «Ах, переда-ачу смотрели! – торжествующе воскликнул мэтр. – Вот так и бывает – передач насмотритесь, а потом вторичное выдаете!»
Вторичное, чужое…
Чужое не горит и даже не тлеет, чужое не сможет ни обжечь, ни согреть.
Имею ли я право писать о войне? О той, которую видели мои деды?
И которая приходит ко мне. Во сне – с четырех лет. Не со стороны. А потом – и в виде образов, возникающих вот так, в связи со случайным впечатлением.
Пишу. Потому что сидит в голове мысль: ничего не приходит просто так.
И морально готовлюсь к тому, что еще не раз и не два придется отвечать на вопросы.

Отредактировано Цинни (2014-10-24 00:15:00)

+2


Вы здесь » Книги - Империи » Копилка советов (статьи и книги о писательстве) » Мои прописи. Досужие разглагольствования о теории и практике литератур