Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Критика произведений » О книгах Сергея Бузинина


О книгах Сергея Бузинина

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

О сказках, выросших из реальности
   
   Взрослые дяди и тети, выросшие из сказок, как (о, какое тривиальное сравнение!) вырастают из детских одежек, порой вдруг понимают, что так называемая реальная жизнь - не более чем циклический невроз, а что-то по-настоящему важное было раньше, в детстве. И достают со дна памяти сказки - точь-в-точь как детские вещички из недр шкафа. Ностальгически вздыхают, улыбаются, какое-то время воображают себя отважными героями и прекрасными принцессами, снова улыбаются - уже скептически - и возвращаются к проблемам реальной жизни. Сказки даруют минуты отдохновения от реала. И потому никогда не утратят популярности "взрослые" вариации на темы детских сказок, и не суть важно, как мы эти вариации называем - фэнтези, альтернативная история, любовный роман. И потому труд сказочников всегда будет востребован. И чем больше походят новенькие маскарадные костюмчики от кутюр на те, которые во время оно шила внучатам бабушка, тем больше рук потянется к этому... ну да, товару. Для тех, кому не по душе всякие символы, расшифровываю: чем больше те сказки, которые нам впору, похожи на те, из коих мы выросли, тем лучше. Говоря еще проще, крутой герой, прекрасная героиня, много страшных, как можно более фантастических, приключений и счастливый финал крайне желательны. Все это вызывает у читателя счастливое ощущение полноты жизни, которое, со вздохом констатирует взрослый человек, не имеет ни малейшей связи с реальностью.
   В какой-то момент и со мной произошло то, что происходит со многими (к великому счастью, не со всеми): я начала взрослеть. И главным признаком моего, лично моего, взросления стала крепнущая убежденность, что все сказочники делятся на два вида: мастера, которые, создавая новое изделие, перебирают свои старые выкройки, всегда находят нужную и по ней быстренько шью именно такую вещь, которая нужна заказчику, и ученики, у которых пока еще есть удачи и неудачи, вызывающие у них самих живейшую эмоциональную реакцию, но заказчику это, простите, по барабану. Заказчик хочет видеть добротное изделие. Собственно, следующим шагом на пути моего взросления было твердое решение: хочу стать мастером. Кто знает, может, мне и удалось бы, но вот приключилась в моей жизни встреча с книгами, которые в буквальном смысле слова перевернули мой взгляд на современный литпроцесс, а заодно и перекрыли мне дорогу к взрослению. С книгами, которые вырастают из реальности не как дети из одежек, а как растения из плодородной почвы. Немного погодя расшифрую и этот образ. На вполне конкретных примерах. А пока скажу одно: это зануды-взрослые всерьез полагают, что жизнь - череда повторяющихся малоинтересных событий и что успех - совокупность приобретений. А те, кто так и не повзрослел, хорошо знают, что жизнь - неисследованное пространство, обещающее открытия и откровения, порою - совершенно головокружительные, фантастические, а успех - возможность вкладывать силы, талант, душу в хорошие дела.
   Так формулирую мысль я, зануда-литературовед со стажем. А если попросту обобщить ряд комментариев, появившихся на форуме непосредственно в период создания "Часового Большой Медведицы" (я-то читала книгу уже по завершении работы над ней), то та же мысль будет выражена вот как: в "Часовом" каждый читатель находит что-то глубоко свое. И дело тут совсем не в том, что фэнтези-мир в данном случае весьма условен, нет. Хотя - об этом я поведу речь в дальнейшем - даже для меня есть реалии - реалистичнее некуда, которые вызывают дорогие сердцу воспоминания. Нет, свое, в данном случае, - глубоко личное. То, обретение чего делает жизнь человека полноценной вне зависимости от внешних обстоятельств. Не только без бегства от реальности, но с полным погружением в нее. Так что буду говорить о себе. Впервые в жизни испытывая радость не от того, сколь оригинально я мыслю, а от того, сколь типично мое восприятие книги, о которой я веду речь.
   Ну а теперь обещанные примеры. И начну с тех самых реалий, что отозвались теплыми воспоминаниями. Общежитие, в котором живет Мишка, напомнило мне дом моего детства. Дом, населенный очень разными людьми, которые, несмотря на все дворовые сплетни, семейные конфликты, соседские ссоры, никогда не забывали о взаимопомощи... и никогда не считались, кто и кому какие услуги оказал. В этом доме любили - и сообща баловали - детей. Я точно знаю: не было бы первых моих семи лет именно в таком доме, я могла бы стать совсем другим человеком. Вот и в отношении жильцов общаги к Мишке, делающему первые, пока еще очень неуверенные, шаги в новом для него мире, почудилась мне добрая покровительственность, которую я испытала на себе. Доброта порождает ответное душевное движение. Каждое последующее доброе дело служит усилителем предыдущим. А в итоге возникает сфера дружбы, сопереживания, взаимопомощи - единственно возможное пространство для полноценной жизни человека. В финале мы видим, как ближние и дальние сообща переживают Мишкину беду и Мишкину радость.
  В "Часовом" все, как в жизни, - герой в равной степени силен и беззащитен. Только это способно сделать человека человечным. Он колеблется, он ошибается, он разбивается иной раз о собственные, кажущиеся такими правильными, поступки, а "неправильные" оборачиваются к общей пользе.
  Все, как в реальном мире. Мире, где бестолковая умильная доброта и агрессивное, ни с чем не считающееся делячество поддерживают друг друга, очень трудно выбрать свою сторону, выбирая не между этими двумя. Есть настоящая доброта, которая должна уметь защищать себя, иначе она ровным счетом ничего не стоит. И есть деятельное следование к цели - путь, в котором, несмотря ни на что, важно не растратить доброту. Именно этим путем и идет Мишка - идет, как умеет. И ему в равной степени помогают его сила и его слабость. Честное слово, не понимаю, как крутые, сверхсильные герои, для которых все предопределено заранее, и всякие слабаки-ботаники, вдруг обретшие сверхспособности (о, это еще страшнее, ибо давно сказано - нет более жестокого господина, чем освобожденный раб) исхитряются вершить добрые дела. Вот уж воистину - такое только в книжках бывает!
  А тут - все, как в жизни, что же до фэнтези-антуража... Ха! Да неужто у вас никогда не чесался язык назвать зловредную коллегу по работе змеей, а дотошного трудягу уподобить гному? Вот и получается, что не сказка это вовсе, а кристаллизовавшаяся реальность, где все так же, как у нас, разве что ситуации, мимо которых мы зачастую проходим, не вглядевшись в них, доведены до логического завершения. В этом великий талант автора и секрет притягательности книги.
   Еще уровнем глубже. Нужно обладать не только талантом, но и отвагой, чтобы просто, понятно и однозначно заговорить о том, без чего нет человека, но что почему-то давным-давно стало почитаться оголтелой романтикой и вызывать неумные насмешки. Подчеркиваю: просто, понятно и однозначно. Потому как иные, кто решается, говорят совсем по-другому - со смущенными ужимками и прибегая к иносказаниям. А тем таких, по сути, две - истинная дружба и любовь к Родине. Какие здесь могут быть иносказания! Между тем многие пишущие, читающие и уж тем более те, кто почти разучился читать и писать, уверены, что этим понятиям место в детских сказках; в сказки же для взрослых авторы железнодорожными вагонами ввозят всякую всячину, о которой в данном контексте и говорить-то не хочется, а самое главное если и протаскивают, то контрабандой, и не всегда уверенно скажешь, было оно или нет.
   Меня не так уж просто растрогать. И чем больше в комментариях на всяких литературных сайтах читаю типичные высказывания из серии "Я плакала над Вашим произведением!", тем монструознее мой снобизм. И при всем при этом за время чтения "Часового" я - беспрецедентный случай! - ревела дважды.
   В первый раз - на диалоге Витиша и Таурендила. Фактически - о мере дружбы. Причем это не беседа двух психологов-любителей за чашечкой чая, а разговор тех, кто привык нести ответственность за свои действия, и разговор этот происходит в весьма острой ситуации. И снова отозвалось предельно и запредельно личным. В моей жизни было несколько высказанных и невысказанных клятв в вечной дружбе. Один из немногих случаев, когда клятву я не почитаю грехом. Ни одна из этих клятв не осталась нерушимой. И мне уже казалось, что дружеские чувства - эдакое временное благо, коим надо пользоваться, отдавая себя ровно настолько, насколько рассчитываешь получить. А мои попытки поставить дружбу над личными интересами и сиюминутными амбициями смешны. Я даже в творчестве постепенно начала отказываться от этой темы, в совсем недавнем прошлом - главной для меня. И вдруг - предельно четко сформулированная основа основ. Та самая, данная как аксиома, но осмысляемая (наполняемая смыслом) всю жизнь: ""Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя". Совпадение или же подобные события, как я не раз наблюдала, притягиваются друг к другу, но в скором времени моя бывшая ученица и добрая приятельница, вся сознательная жизнь которой приходится на времена, в которых каждый сам за себя, поведала мне: их небольшой дружеский кружок по окончании школы начал распадаться - поразъехались, только своими интересами жить начали. И вот те трое, кто пока держится вместе, дали клятву - как бы не сложилась жизнь, дружбу не терять. Я ничего не стала говорить. Есть ситуации, когда нужных слов попросту не подберешь. Но в душе пожелала им сдержать клятву.
   Учитывая вышесказанное, легко понять, как поразило меня второе стопроцентное совпадение: речь зашла о последних солдатах империи. Да, я обычно говорю - Державы. Но сути-то это не меняет. Год за годом я задумываюсь о тех, кто выгрызает последний шанс тогда, когда шансов, вроде бы, нет. О тех, кто знает: последний рубеж - не вовне, он в душе человека. Создать ситуацию, которая лаконично и четко раскроет столь непростую идею... мне казалось, что это нереально. Оказалось - и реально, и реалистично. А в итоге - явление, в вероятность коего я уже не верила - книга-созидатель.
   Я не устаю повторять: чтобы убедительно для читателя о чем-то рассказать, автор сам должен иметь убежденность. Вдумчивый читатель видит оттенки смыслов, чуткий умеет читать между строк. К слову, авторская убежденность не имеет ничего общего с проецированием себя на героя. О, да, велик соблазн смоделировать для себя ситуацию, оттеняющую лучшие наши способности... особенно те, коих нет и в помине. Велик соблазн наплодить клонов, да еще с запасом, чтобы хватило на все произведения. Только вот у читателя свои тараканы в голове, и ему (если, конечно, он не пишет диссертацию по психологии) совсем не интересно, какие комплексы тяготеют над автором очередной книжки. Очередной - потому что такая книжка обречена стать одной из многих в бесконечном ряду чтива на один вечерок. Грустная она, судьба книжек-попутчиц.
   А есть книги-спутницы. В них убежденность автора зиждется на том, что герои, которых он привел в мир, начали жить собственной жизнью. Это не фантастика, это не общее место, это один из самых убедительных тестов, показывающих, стал ли сочинитель писателем. Если автор чувствует, что герои отбиваются от рук, значит, они перестали быть всего лишь литературными копиями человека, в кои изначально заложены определенные качества, мысли, модели поступков. Они становятся людьми - и читатель будет относиться к ним, как к реальным людям. Пусть не напоказ, пусть в душе (а еще разобраться надо, что важнее). Самое большое чудо, которое только может совершить художественное произведение, - дать читателю друзей, советчиков, спутников. Знакомые слова, не правда ли? Именно так очень часто говорят о героях детских книг. А почему "взрослые" книги должны отличаться по этому параметру? Ведь, если вглядеться, между проблемами детей и проблемами взрослых пропасти нет. И взрослому тоже приходится раз за разом определять свое место в мире, свои цели, отвечать на бесконечные "что такое хорошо и что такое плохо?" Да, иначе, нежели ребенку, но все-таки. И поддержка здесь не только не излишня, но и зачастую просто необходима.
  Если книга состоялась, читателю, чтобы воспринимать героев, как реальных людей, совсем не нужно соотносить их с автором. Или с собой. Или с приятелем, коллегой, Марь Петровной, Иван Иванычем...Они - те, кто они есть. Они самостоятельно завоевывают наши симпатии и антипатии, и нет необходимости спрашивать автора, а кого из героев он сам выделяет, к кому у него особое отношение. Порою у читателя возникают особенно теплые, родственные чувства к одному из героев. Так случилось со мной, когда я наблюдала формирование образа Троцкого в "Последней песни Акелы". Я неизменно именую его "львенком из моего прайда", он, как и я, - зверушка стайная. Стайность, кстати, совершенно не во вред индивидуальности, не надо путать со стадностью. Троцкий, несмотря на то, что многому учится у своих товарищей и искренне восторгается ими, никогда не станет копией Дато, или Коли Корено, или Арсенина. Он все равно будет мыслить и действовать по-своему - то в лад, то не в лад с прочими... то в лад, то не в лад с самим собой. Потому что он - человек, и ничто человеческое... Да и об остальных можно сказать то ж самое. Повторюсь: нужно обладать незаурядным талантом, чтобы так вот прописать команду единомышленников. Все они очень разные - и при этом идут к общей цели, отчасти повинуясь судьбе (в данном случае представшей им в образе Акелы), отчасти руководствуясь собственным выбором (ведь никто и ничто, кроме совести, не может воспрепятствовать им избрать иной путь). Сам автор называет их героями поневоле. Но я, читатель, вижу, что эта "неволя" (в кавычках, потому как осознанная необходимость - уже не неволя), этот героизм (без кавычек!) им по силам. И у меня не возникает, ибо ни разу свобода действий персонажей не вошла в противоречие с логикой их характеров. Сейчас вот я с огромным любопытством наблюдаю за приключениями Пелевина и Полины. Соскучилась по ним за то время, что они не появлялись в пространстве повествования. И испытываю радость узнавания - герои верны себе, а их отношения развиваются. Так, как должны развиваться при таких характерах и в таких далеких от размеренности обстоятельствах, - не спокойно, не гладко, на фоне всяких происшествий в интервале от смешного до трагического.
   Кстати, о переходах от трагического к смешному, от мягкой лирики к боевым эпизодам, от масштабных исторических сцен к углублению во внутренний мир героя, от стремительного развития событий к неторопливым диалогам и т.д. Всего моего читательского и литературоведческого опыта (поверьте, немалого) не хватает, чтобы понять, каким образом автору удается сделать эти переходы столь молниеносными и столь естественными одновременно. В принципе, решения этих задач должны противоречить друг другу. Непротиворечивость - воистину умение пройти по самой тонкой кромке, в мельчайших деталях воспроизвести жизнь такой, какова она есть (ведь в жизни тоже никто не ладит мостики от события к событию). И вот я снова прихожу к тому, с чего начинала: несмотря на все фантастические допущения, книга реалистична в лучшем смысле этого слова. Даже традиционное "попаданчество" в этом контексте наполняется совсем иной сутью, нежели в большинстве альтисторических произведений. Никаких "Нео, ты Избранный!" Алик Строкин - не титан, тягающий глыбы исторических событий. Да, он вовлечен в них. Но не в качестве того, кто сдвинет рычаг истории. Он просто участник, он один из многих, он (и в этом его счастье) начинает чувствовать себя частью общности. И его главная цель - найти себя. А теперь вдумаемся: самых разнообразных героев, от несостоявшихся полководцев до состоявшихся менеджеров, альтернативная история повидала во множестве. У них две задачи: 1) выжить; 2) изменить ход истории. Практично, не правда ли? Да и ответ на вопрос "зачем я здесь?" в этом случае очевиден. Для Строкина-Троцкого - не очевиден. До сих пор. И вряд ли будет таким вот четким и определенным. Все говорит о том, что цель своего "попаданчества" Троцкий осознает в той же степени, в коей любой из нас может определить смысл своей жизни. Тут не может быть рубленых (топорных) формулировок. А вот тому, что Троцкий нашел настоящих друзей, осознал, что приносит пользу (да, теперь уже в полной мере осознал), нельзя не радоваться вместе с героем. И еще... разве мало среди нас таких вот Троцких? А Избранных придумывать, по моему глубокому убеждению, куда проще. Фантазия всегда проще жизни. А тут... Нелегкие, ох, какие нелегкие пути избирает автор! Но только так появляются книги-созидатели. Книги, которые отвечают на самые главные вопросы. Отвечают тем, кто умеет и хочет слышать.

+2

2

Употребление словосочетания "юмористическая фантастика" - это, с одной стороны, удачный рекламный ход. Кто откажется от предложения вволю посмеяться?
   А с другой стороны, охарактеризовать книгу посредством этого словосочетания - все равно, что клеймо поставить. Кто будет искать второе дно, какие-то глубинные смыслы у книги, цель существования которой - рассмешить читателя? Увы, принадлежность книги к этому жанру зачастую стала свидетельствовать о ее монофункциональности. Развлекательная - и все. И виной тому, как ни печально это признавать, качество и направленность произведений этого жанра, выверенных в соответствии с золотым принципом "спрос определяет предложение"... Ох, как дорого обходится следование этому принципу художественной литературе, которая уже не пытается делать мир лучше, нет - она обслуживает потребителя, а все, что сверх того, автоматически становится избыточным. Можно возразить: книга, которая дарит минуты отдыха, уже оправдывает свое существование... и все же этого мало, крайне мало...
   ...И это понимание решительно расходится с традициями юмористической прозы, заложенными еще Рабле и Сервантесом. Юмористической прозы, которая, несмотря на обилие бытовых подробностей, собственные чудачества героев и вынужденное их вовлечение в неловкие ситуации, даже несмотря на пародийные элементы, была ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ. То есть в центре ее внимания находился человек, все дороги вели к человеку. И суть ее, та самая идея, без которой любое произведение - только набор слов, подобранных сообразно теме, была в утверждении добра. Причем не абстрактного, а более чем конкретного, ориентированного на находящихся в пространстве повествования людей, а значит - опосредованно - на читателя, провозглашая человека величайшей ценностью. Человека в мире людей. Ведь конкретное добро воплощается только во взаимосвязях людей друг с другом. И, что особенно ценно, люди эти представлены отнюдь не идеалистически. Герои классической юмористической прозы в равной степени наделены достоинствами и недостатками, они имеют право плакать, когда другие над ними смеются, то есть их характеры и психологические реакции - не наброски к примитивной карикатуре; они полноценны. Как правило, они оптимисты, но это тоже не категорическое требование. Они могут быть любыми, но так или иначе, они утверждают в мире доброе начало.
   Я совсем не случайно использовала в данном контексте слово "начало". Начало - это значит "то, что зависит от меня". Начало - это значит, я не дожидаюсь, пока первый шаг сделает кто-то другой, я иду - даже если приходится зажмуриться от ужаса в предчувствии вероятных последствий. Потому что так правильно, потому что иначе нельзя.
   В книге, о которой я говорю, в полной мере проявилась классическая традиция. Герои бывают смешными - но никогда не прикидываются смешными. Они могут попадать в неловкие и даже нелепые ситуации - но именно потому, что им чужда расчетливость. Они могут посмеяться над собой, не утрачивая при этом лица, и подшутить над другими, не теряя взаимного уважения. Они крайне редко задумываются о том, что и почему совершают (исключением - и то лишь до известной степени - является главный герой, ибо происходит его становление, которое невозможно без такого рода рефлексий), - они живут естественной жизнью, в которой доброта и участие - обыденные явления, а не что-то из ряда вон выходящее.
   Они не только не мнят себя сотрясателями вселенной, но и чужды самолюбованию. Их доброта - тот самый пресловутый сердечный инстинкт, которому свойственно опережать неизбежное рацио. Особенно явственно это проявляется в образе Мишки с его детской открытостью миру. Вот почему в качестве ключевого для понимания его личности (и одного из ключевых для понимания сути книги вообще) я обозначу эпизод, давший название книге. В этом эпизоде не взрослый беседует с ребенком, нет. Два ребенка - постарше и помоложе - рассуждают о самых важных на свете вещах и постигают самые важные в мире истины. Иначе как бы они могли понимать друг друга с полуслова и за считанные минуты проникнуться такой значимой для них обоих взаимной симпатией? Взрослые, сохранившие в себе детей, не мудрствуют лукаво, рассуждая, что такое добро, не намечают критерии определения добра, не тестируют всякое деяние на соответствие этим критериям. Им это не нужно. Потому что они интуитивно без ошибки определяют добро - и с максимализмом, свойственным детям, отделяют его от зла. Я сейчас не только о юном Мишке. Я и о других положительных героях этой удивительной истории.
   Добро порождает добро - такова главная суть книги.
   Что же до ее жанровой принадлежности...
   Юмористическая фантастика? Формально - да, хотя ряд сцен заставляет крепко задуматься, а можно ли давать столь однозначный ответ. По сути - история о хороших людях. Люди - главное. Юмор - сопутствующее. И именно потому, что нет юмора ради юмора, он служит не просто приятным дополнением - он усиливает центральную идею книги.
   Каждый из героев, включая эпизодических, несет в себе частичку этой идеи, и главный герой-попаданец - не кто-то исключительный, а один из. Это ни в коей мере не лишает его индивидуальности, а напротив, усиливает ее. Да, та самая реализация потенциала героя в книге (как и человека в жизни), которая возможно только во взаимодействии с окружающими. Формулирую еще четче: человек может быть самим собой потому, что рядом есть те, с кем можно быть самим собой, и потому, что рядом есть те, кого можно одолеть, только оставаясь самим собой...
   Кстати, о попаданце.
   Нередко, ох, нередко звучит читательское мнение: если попаданец не исключительный, не сверхчеловек, не прогрессор, то тогда зачем вообще нужен попаданец?
   Единый ответ на этот вопрос вряд ли существует. Нет, многие думают, что он есть, - и неминуемо прославляют клише. А ведь потребность в попаданце определяется не стереотипами, волюнтаристски возведенными в ранг законов жанра, а внутренними потребностями - прежде всего, идеей - произведения. Так что осмелюсь утверждать: каждый случай - особый.
   Феномен попаданчества в "Часовом Большой Медведицы" в том, что, несмотря на наличие первоначального "беспопаданческого" варианта, Мишка в качестве попаданца вдруг оказался просто находкой. Одно дело - молодой специалист, в свое время что-то там не слишком хорошо выучивший и вынужденный восполнять пробелы в знаниях, приобретая опыт, порой весьма печальный. Совсем другое - пришелец из мира, где добро и зло - категории этические, умозрительные. Насколько мощнее должно проявиться понимание сути добра и зла, если появляется неожиданная возможность прикоснуться к ним в самом буквальном смысле слова! Уже вполне достаточное основание для попаданчства. А то, что в итоге Мишка оказывается в числе тех, кто спасает город (и, заметим в скобках, юмористическая фантастика перерастает в героический эпос логично и естественно), - просто стечение обстоятельств. Нетривиальное и очень убедительное воплощение попаданческого сюжета. И меня ничуть не смущает, что попаданец получил от мира не меньше, нежели мир от него. Во-первых, это жизненно. Во-вторых, утверждает веру в жизнь и в людей. А в-третьих, необычайно удачно вписывается в идею книги - сила в доброте - далеко выходящую за рамки жанра. Итак, юмористическое фэнтези? Формально - да (с оговоркой "отчасти"). По сути - книга, которая, если вдумчиво ее читать, способна влиять на судьбы людей

+2

3

Наверное, все по-настоящему хорошие книги формируются (не пишутся, и уж тем более - не сочиняются, а именно формируются, как любое живое существо) вокруг вопроса, который для иного читателя прозвучит, наверное, наивно-пропагандистски. Тем не менее, вопрос этот: что такое хорошо и что такое плохо? Если автор берет на себя задачу уровнем выше, вопрос корректируется: как пройти по грани между "хорошо" и "плохо" и остаться человеком?
   Первые способны будить читателей. Вторые - вести. Тихонечко добавлю: конечно, не всех и не каждого. И совсем уж шепотом: а оно вообще нужно, чтобы каждого? Для "каждых" есть уйма книг, наполненных и переполненных приключениями... или как там сейчас модно говорить? экшном? В этих книгах герои и гибнут-то походя, выполнив предначертанную им автором функцию. А может, и не живут вовсе. Потому что герой, изначально втиснутый в прокрустово ложе авторского замысла (каким бы гениальным-шедевральным не был замысел), - это, в самом лучшем случае, биоробот. А на поверку и вовсе может оказаться, что двухмерная кукла в человеческий рост, вроде тех, которых для рекламы изготавливают. А уж что сбывать - товары или идейки - это, как говорится, второй вопрос. Читатель (тот, который "каждый") увлеченно следит за поворотами сюжета, а герои... что герои? расходный материал. Не берусь обобщать, но многие книги в жанре альтернативной истории именно так и строятся. Дабы не рассматривать проблему односторонне, оговорюсь: это еще и издержки жанра. Обычно события, в которые, по воле автора, вовлечен герой, так значительны, так велики, что человек на их фоне просто теряется... Либо вырастает до масштабов события, становясь если не демиургом, титаном и т.д., то хотя бы серым кардиналом при особе демиурга. Прочие же персонажи призваны подчеркнуть безмерную крутизну героя. Не настаиваю на возникшей ассоциации, но для меня это своего рода литературный аналог древнеегипетских произведений изобразительного искусства: царь огромен, прочие малы и невыразительны... но при этом все - двухмерны.
   "Последняя песнь Акелы" - книга, которую делают герои. Нет, острых ситуаций, поворотных моментов, обстоятельств, когда необходимо совершить выбор, предостаточно. Но события и герои не подгоняются друг под друга. Герои отвечают на вызовы судьбы и, действуя, что-то да меняют. Говоря "что-то", я имею в виду, что резкого изменения реальности читателю, любящему линейно построенные сюжеты, ждать не следует. Равно как любителям хэппи-эндов сразу не просчитать, чего больше в судьбе каждого из героев - потерь или приобретений. Герои живут - трудно и радостно... и почти всегда - непредсказуемо. "Почти" - потому как характеры героев прописаны столь детально, что, вчитавшись, ты волей-неволей начинаешь прогнозировать, как поступят герои в той или иной ситуации...
   Впрочем, сначала надо понять: а кто они вообще, эти герои? Спешу разочаровать любителей "классической" альтернативки: это не крутые чуваки, которые знают все и обо всем, и потому с первых же страниц решают задачу, как донести свое знание до власть имущих. Это и не столь любимые поколением менеджеров хлюпики, вдруг обретающие сверхспособности. Это люди, которые, откровенно говоря, и не рвутся-то в герои. Но, когда волна событий подхватывает их и несет, они делают все, чтобы не утонуть и не дать утонуть своему ближнему. И потому они стопроцентно реалистичны. И поэтому вызывают значительно большее уважение (и, если вам угодно, доверие), нежели "героичные герои", как большее уважение вызывает человек, который, сообразуясь с внутренним убеждением, честно делает свое дело, нежели тот, кто со скуки ударяется в экстрим.
   Впрочем, для любителей попаданчества и трансформации сознания современного "мирного" человека в условиях войны (в данном случае - англо-бурской), есть интереснейший герой. Да вот незадача: развивается он не совсем так, как положено развиваться попаданцу. Начать с того, что хлюпиком его можно назвать весьма условно. Он не встраивается в действительность. И пусть активно не протестует, но ищет себя. И не просто ищет, а испытывает на прочность... Ну и какой он хлюпик? Оказавшись в новой жизненной ситуации, новой системе координат, он... Нет, не становится героем. Но, что очень важно, и труса не празднует. Он продолжает искать себя. В сложнейшей - морально и физически - ситуации. И, я уверена, нашел. Именно так - не "найдет", а "нашел". Только пока еще не осознал этого. А вот действовать согласно обретенным идеалам уже начал. Более того, как-то исподволь превратился в героя-идеолога.
   Зацеплюсь за словечко "исподволь". Отличительная особенность книги - при всей динамичности сюжета, развивается он без рывков. Любой рывок - риск оборвать нить развития характера. А порой и вовсе надо остановиться, вглядеться. Рассказ о событиях чередуется с дневниковыми записями героя-попаданца. Размышлениями, рассуждениями, которые увлекают настолько, что волей-неволей начинаешь ассоциировать себя с этим героем. И совершается самое большое чудо, на которое способна художественная литература, - поднимаешься над собой нынешним. Это дает мне основание говорить о "Последней песни Акелы" как о книге незаурядной. А ведь я говорю только об одном герое, одном из целого ряда. Походя отмечу: ряда, в котором нет двух похожих героев. Даже двух подобных - нет. Один из самых убедительных показателей настоящего профессионализма - умение даже эпизодических героев наделить яркой, запоминающейся индивидуальностью. Вы спросите: почему такие, вроде бы, важные для характеристики книги наблюдения - и вдруг походя?
   Потому, что книга, отозвавшаяся в душе, пробуждает что-то очень личное, то, что важнее всех литературных приемов вместе взятых. Отозвалась. И лично мною воспринимается, как книга о дружбе и товариществе, о том, как в любых обстоятельствах человек остается человеком.

+2

4

Решила вот попробовать себя в новом жанре отзыва на отзывы. Точнее, не решила, а просто сил нет молчать. Читаю в Сети высказывания о изданной книге - и то замираю в восторге ('Ух, как сказано-то! Ну почему не я до этого додумалась?!'), то прихожу в изумление на грани негодования - как все ж таки приучился читатель к клише в современном искусстве! Настолько, что по-настоящему глубокие и неординарные герои и детали повествования порождают весьма своеобразную реакцию.
   Все то главное, что привлекает читателей, можно было предвидеть уже на этапе создания книги. Нетривиальная тема. Весьма серьезный для художественного произведения учет исторических реалий и специфики периода не только на 'глобальном', но и на 'бытовом' уровне. Отличный язык. Композиция, которая выше всяких похвал, - при таком количестве героев и мест действия (да один только взгляд даже не с двух противоборствующих сторон, а с трех, с учетом державных интересов России и человеческих интересов главных героев, чего стоит!) суметь не только ни разу не оборвать нить повествования, но и создать монолит, - деяние поистине титаническое. Ничуть не преувеличиваю: крайне редко в современной литературе появляются книги, в которых соединяются эпичность и динамичность. Крайне редко! И вдумчивый читатель, не склонный к потреблению литературных шедевров быстрого приготовления, не мог этого не оценить. Равно как не мог не оценить и ту грань между смешным и драматичным, которая - я на этом категорически настаиваю - и есть наша жизнь. Виденные мною в Сети отзывы свидетельствуют именно об этом. И я не могу не радоваться солидному количеству вдумчивых читателей.
   Более того, вдумчивые читатели вполне оценили (не увлекаясь одной только этой стороной книги, на то они и вдумчивые) искусно вплетенные в текст цитаты, аллюзии - все то, что я назвала бы приправой, придающей книге особую изысканность.
   А вот критические отзывы... Судите сами! Кого-то смутила многонациональность команды главных героев и местная специфика их поведения, кого-то - некоторые подробности биографии.
   Конкретизирую.
   Мне искренне жаль человека, не воспринявшего образ Дато. Если далее следовать его логике, из истории культуры надо вычистить Робин Гуда, Ринальдо Ринальдини, Дубровского... и уж тем паче - шиллеровских разбойников из одноименной драмы, всех оптом. Вне зависимости от мотивации поступков и от самих поступков. Странно и весьма.
   Еще кого-то возмутил Коля Корено, причем даже не образом действий, а исключительно тем, что говорит 'по-одесски'... один из читателей и вовсе заявил - дескать, по-бабелевски. Вместо того, чтобы приняться усердно восторгаться его начитанностью, я впала в меланхолию: воистину, эрудиция не всегда соседствует с интеллектом, то есть, с умением делать на основе фактов логически правильные умозаключения. Меня терзают мрачные предчувствия: к кому отошлет нас упомянутый читатель, когда в третьей книге появится герой, говорящий на диалекте казачества... неужто к Шолохову?!..
   Ну и наконец, самый главный человек в альтисторическом произведении, мимо которого критики ну никак не могли пройти, - его величество попаданец. Лично для меня как для вредного литературоведа-любителя это самый печальный из всех печальных вопросов. Глядя на все со своей колокольни, я прочувствованно восклицаю: 'Побольше попаданцев, хороших и разных! Обратите внимание, ключевое слово не 'побольше', а 'разных'. Я допускаю существование в АИ-вселенных крутых спецназовцев с навыками прожженных дипломатов и прочих неведомых зверушек. Но как человек, из которого увлечение не то что АИ, даже фэнтезятиной, не вытравило реалиста, тяготею к обычным людям в качестве попаданцев. К обычным людям, которые как-то выживают, более или менее успешно адаптируются, находят - или же окончательно теряют - себя в новых условиях. Судьба Алика Строкина-Льва Троцкого для меня - самый выигрышный из всех возможных вариантов попаданчества. Он не супергерой, но он нашел себя. Нашел себя в менее благоустроенной исторической реальности, нежели его родная. И мне очень и очень по душе мотивировка, почему он себя находит; по душе то, что он впервые в жизни начинает чувствовать себя по-настоящему нужным и связанным серьезными обязательствами с другими людьми. Нет, он (к счастью) не демонстрирует сверхспособностей бойца или политика... или того и этого разом. Но то, что он умеет делать хорошо и с внутренней убежденностью, оказывается востребовано и помогает не просто какой-то там адаптации - самоопределению.
   Но, увы, некоторые читатели настолько привыкли именно к их величествам попаданцам, что объявили нашего бесподобного, жизненно прописанного Левку Троцкого... лишним! Ну, уж такого цинизма я снести не могла. Это что же получается? Ели попаданец не жонглирует державами и не ворочает судьбы мира, то он и не нужен никому? Что, вообще никому не нужны обыкновенные - необыкновенные по своим душевным качествам - люди?! И вообще, как литературовед-любитель я категорически протестую! Нужность героя в произведении определяется отнюдь не исключительностью его судьбы и возможностей, а совсем наоборот! Вглядитесь: Левка Троцкий, в чем-то неумелый и робкий, в чем-то одаренный, сильный, самоотверженный, живет в каждом из нас. Он - одно из ярчайших проявлений ЧЕЛОВЕЧНОСТИ этой замечательной книги.
   Резюмирую.
   Автор волен был избрать торный путь создания книги, соответствующей общепринятым канонам жанра. Критики, разумеется, нашлись бы и в этом случае, потому как - не устаю повторять - тот, кто ругает, всегда кажется умнее и принципиальнее (и неуязвимее) того, кто хвалит... а уж объективная критика сродни эквилибристике над пропастью. Но, руководствуйся автор привычными клише, книга не получилась бы такой замечательной, своеобразной, неординарной. Автор избрал трудный путь отрицания клише и разговора с читателем без упрощения. Но лично я за это говорю ему спасибо.

+2

5

Далее мысли об "Одиннадцатой Заповеди". Книга на данный момент дописывается, ее сетевой вариант выкладывается автором вот здесь: http://samlib.ru/b/buzinin_s_w/odinnadc … wedx.shtml

С первых же фрагментов «Одиннадцатой заповеди» меня не оставляет ощущение, что эта повесть пишется нарочно для меня. Именно такие книги я с детства любила больше всего. И по сей день люблю ничуть не меньше. Книги, главные герои которых – подростки. И тут дело вовсе не в том, что каждому приятно на какое-то время вновь почувствовать себя ребенком, ведь, сопереживая героям по-настоящему талантливо написанных книг, мы отчасти становимся этими героями. Я вообще считаю, что чушь это – возвращение в детство. Хорошие люди, взрослея, из детства не уходят. Да, становятся менее открытыми и непосредственными, да, приобретают профессиональные навыки, груз ответственности и т.д., но внутренне остаются теми же. И нравственные максимы, и болевые точки – те же, что и раньше. А не очень хорошие люди могут разве что впасть в детство, требуя все новых и новых игрушек… невзирая на их цену, зачастую отнюдь не материальную.
Я люблю книги о подростках именно за то, что скрываемое, порой спрятанное чуть и не на подсознательном уровне, у взрослых обнаруживается у подростков резко, ярко, предельно понятно несмотря ни на какие психологические хитросплетения. Вот – враг, вот – друг, вот – приятели, на которых можно в той или иной степени положиться, вот – родители, авторитет которых имеет определенный уровень… Понятно – не значит просто и уж тем паче – примитивно. Понятно – это не значит привычно и безопасно. Ведь там, где есть принципы, где есть своя сторона, присутствует и необходимость все это отстаивать. И ошибаться, ибо подросток – человек, ступивший на собственный путь. Хорошо, если есть рука, которая поддержит. Но за ручку никто и никого по этому пути не поведет. Значит, будет всякое. И падения, и плутания. И все это тоже необходимо для складывания характера.
Символичен финал «Часового Большой Медведицы»: на вопрос Ришки о том, что же они праздновали (а они – это множество хороших людей, не безучастных и к чужому горю, и к чужой радости), Мишка отвечает: «День защиты детей».
Вот не устану повторять: наш уважаемый Голландец Шульц – уникальный автор. У него за простым, однозначным, не нуждающимся в истолкованиях смыслом, всегда есть более глубокая суть. Причем это не иносказание – мысли не прячутся, просто не все они выкладываются  на поверхность, на всеобщее обозрение, до многих из них надо дойти. Вот и в этом случае есть очевидный смысл – люди, переживавшие за Ришку и прямо поучаствовавшие в ее судьбе, собираются, чтобы вместе порадоваться ее выздоровлению. Праздник – всеобщий, на нем всем есть местно, у каждого есть сотоварищ и собеседник, никто не одинок, все – одна семья, всем радостно. Второй смысл – вот он: это не только общий праздник, но и праздник каждого. Каждый на этом празднике – ребенок с открытой душой, с верой в людей и в доброе будущее. И каждый – защита для другого.
Сомневаюсь, что, завершая «Часового Большой Медведицы», автор знал, что будет продолжение и о чем именно оно будет. Но в том-то и сила настоящего таланта: в увиденной реальности взаимосвязи выстраиваются как будто бы сами собой. Феликс и Карина продолжают линию, начатую героями «Часового»: они тоже следуют собственным принципам, ставя их выше вероятных последствий. Они тоже деятельны, они не устают постигать мир, они активно взаимодействуют с людьми. Но – ну вот до чего ж автор талантлив, просто дух захватывает! – они еще и антитеза героям «Часового». В отличие от того же Мишки, который, оказавшись в чужом мире, почти сразу же обретает надежных товарищей, верных друзей и большую любовь, Феликс и Карина, аборигены этого мира, – по большому счету, одиночки. Да, у Феликса есть любимый учитель, а у Карины – школьные приятели и неординарная семья, но… В очередной раз восторгаюсь: каким же необычайным талантом надо обладать, чтобы, окружив отнюдь не интровертивных героев людьми, показать, что в каждом из них живет одиночество? И, ничего не констатируя, раскрыть истоки происходящего в их внутреннем мире: Феликс в раннем возрасте пережил предательство – от него отказалась приемная семья, а Карина, явно тянущаяся за старшими членами своей, скажем прямо, неординарной семьи, вызывает непонимание девчонок и уважительную отстраненность мальчишек. И пока что очевидного выхода из этой внутренней напряженности (это именно напряженность, не конфликт, ибо герои все ж таки еще и гордятся тем, что они – такие, как есть) нет: у Феликса – противостояние с компанией сверстников, которое не предрасполагает к тому, чтобы открываться людям, у Карины – стремление постоянно доказывать свое лидерство, что тоже не предрасполагает к откровенности, которая может кому-то показаться слабостью. Одним словом, уже заложена основа для колоссальной психологической интриги. А у автора во всех книгах интрига существует на двух уровнях – внешнем (событийном) и внутреннем (психологическом). Не хочу гадать, что и как будет дальше, просто очень жду продолжения

+2

6

Вопрос о том, что же появляется раньше, события или герои, на первый взгляд ничуть не проще знаменитого – о яйце и курице. Но только на первый. Что первично, видно очень хорошо. Причем и по плохим книгам, т.е. по графомани обыкновенной, и по хорошим, и по просто замечательным. С графоманью совсем просто: если автор шел от событий и просто лепил на предложенную линию квеста героев, как наклейки на холодильник, будет много приключений (как правило, честно списанных у кого-то, от господина Дюма-отца до соседа по литтусовке) и некоторое количество героев, как правило, непропорциональное событиям (герой – он ведь как пресловутое ружье, если появился, то обязательно должен «выстрелить»). Герои будут четко делиться на беленьких и черненьких (как в смысле принадлежности к добру или злу, так и в смысле цвета волос) и иметь главное отличие друг от друга – имена. Благодаря им и памяти читателя, если таковой приключится, Машу никогда не спутают с Витей, а светлого эльфа с дроу. Если же графоман шел от героев, будет много чувств. Причем не пытайтесь их увидеть – никто их не покажет. Зато все герои наперебой и автор в роли «авторского я» будут многословно о чувствах рассказывать. Вы будете ждать, когда же хоть что-то начнет происходить, но не факт, что дождетесь.
С хорошими книгами сложнее, но не намного. Если герои идеально отвечают предложенным им обстоятельствам по своим ТТХ, можно не сомневаться – автор идет от событий и пишет ради событий. Это не значит, что он не симпатизирует кому-то из своих героев (как правило, тем, что в итоге оказываются самыми правильными и при этом самыми успешными). Это даже не значит, что герои обязательно на все сто героичны, архетипы Иванушки-дурачка и Емели-везунчика в литературе очень живучи, они даже добавляет образу обаяния. Но путь героев к четко обозначенной цели – это бег по полосе препятствий, проложенной мастерски, с выдумкой, с душой. Такие книги, как правило, хорошо продаются, потому что украшают отдых. Их даже иногда перечитывают – интересно же! Они безусловно хороши для того, чтобы приятно скоротать время в электричке, в маршрутке… на работе, наконец. С их героями читатель может проассоциировать себя – каким бы он был, если бы как-то по-особенному сложившиеся жизненные обстоятельства ему это позволили.
Но по-настоящему любимыми книгами, как я обычно говорю – книгами-друзьями, обычно становятся книги, в которых автор шел от героя. В них тоже есть место приключениям, но и повседневная жизнь – она ничуть не менее интересна. С героями обычно случается то, что может случиться, с одной стороны, с любым и каждым, а с другой – именно с конкретным человеком, именно в силу его характера, склонностей, умений. Герои, как правило, кем бы они ни были, хоть даже самыми что ни на есть фантастическими существами, - по сути своей обычные люди. Они не спасают землю от инопланетного нашествия, не прорываются к Сталину, неся с собою груз послезнания, даже Кольцо Всевластия никуда не несут. Да и на вызовы обычной жизни не всегда отвечают правильно и четко. И дров могут наломать – и отнюдь не для Емелиной печки. Их цели неочевидны, как неочевидна вообще цель жизни, их пути извилисты и иногда ведут вообще черт-те куда. Но они никогда не живут только для себя. Ведь, если подумать, все в мире по самому наивысшему счету определяется мерой любви, все остальные мерила добра и зла, справедливости и несправедливости слишком несовершенны. А еще у этих героев всегда – ВСЕГДА! – есть жизненные принципы, которыми они не могут поступиться. Из-за этого простой житейский выбор, который может встать перед любым человеком в самой что ни на есть реальной реальности, - потруднее иного героического деяния. Сопереживая таким героям, мы не примеряем на себя плащ Зорро или мифриловые доспехи, - мы вспоминаем о чем-то похожем, что было с нами. И порой немножко завидуем: они поступили правильнее, чем мы! и рядом с ними оказались те, кого так не хватало нам! Не люблю казенных слов о воспитательном значении книг, но такие книги неизменно нас воспитывают. Не морализаторством. И не только примером. А так, как воспитывают нас близкие люди, в непосредственном общении делящиеся с нами своим жизненным опытом… умением жить достойно.
Ранее, когда только-только появились первые главы «Одиннадцатой Заповеди», я уже обращалась к ее героям, говоря о том, чем интересны герои-подростки. И тогда же сказала: я делю людей (отнюдь не только литературных персонажей) на вечных детей и впадающих в детство взрослых, и книга будет любима не потому, что она – повод ностальгически вспомнить о детстве (от добрых людей детство не уходит, а недобрые читают и чтут совсем другие книги), а потому, что герои – это мы с вами, живущие в предлагаемых самой судьбой обстоятельствах и влияющие на эти обстоятельства сообразно собственным возможностям и душевным силам. Просто у подростков всё выражается ярче и непосредственнее, для них многое впервые – и потому острее и значимее. Ну, а то, что один из главных героев оборотень… Вот никто меня не убедит, что это – дань жанру фэнтези. Уже в «Часовом Большой Медведицы» наметилась тенденция: «фэнтезийность» персонажей – это прием, на уровне всей книги позволяющий показать, как много удивительного в мире… нет, не похожем на наш, а НАШЕМ. Начальник – наг, спасайся, кто может! Друг – темный эльф, вытворяет такое, что с точки зрения человеческой логики и не истолкуешь, но тем с ним интереснее – и надежнее. Сосед – орк, чудит, природолюбец, ну так ведь по доброте душевной чудит, вон, его и дети любят, и зверушки… Вот мы и пришли к тому, что, в общем и целом живописуя реальность как чудо из чудес, автор в частности ненавязчиво, но вполне очевидно указывает нам на какую-то значимую черту героя. Возможно, на ту, которая открывает потаенную, поэтическую сторону натуры героя. В «Часовом» меня поразил своими «несовременной» рыцарственностью и внутренним надломом Таурендил. В «Одиннадцатой заповеди» неизменно удивляет Феликс. Оборотень, причем не просто оборотень, а оборотень-кот, он не такой, как те, с кем сводит его судьба, но он всегда старается, образно говоря, падать на четыре лапы… потому что рассчитывать ему не на кого, только на самого себя. И еще он одинок. Автор пошел дальше простого символа, он вышел на уровень архетипа: только храбрый и добрый человек может разглядеть в превращенном истинную сущность. И, что поразительно, даже этого автору мало, он продвигается еще дальше: Феликс предстает перед Кариной не в человеческом и не в зверином обличье, не обычным прохожим и не трагическим персонажем. Застрявший между двумя ипостасями, он… да, он вызывает у равнодушных презрительный смех, а в сострадательном должен пробудить жалость.
Но Карина не была бы героиней своего автора, если бы остановилась на уровне жалости. И даже на уровне деятельной помощи постороннему человеку. В первых главах мы видели, что она тоже в некотором роде одиночка, только у нее это идет не от непринятости, не от детской душевной травмы, а от лидерских способностей. Если вокруг Феликса – почти пустота (единственный, кто может претендовать на роль близкого человека – это учитель химии Лев Петрович), то вокруг Карины – приятели и сотоварищи, многочисленные и… и, увы, те, рядом с кем она, чтобы оставаться самой собой, должна быть сильной и чуть ли не всезнающей-всемогущей. Плюс – пример семьи, которая очень много дает, но и много требует – не предъявляя требований, просто своим примером. Встретившись, два таких неординарных героя с такой непохожей судьбой и такими сильными характерами неизбежно должны были если не подраться, то повздорить. И тут вступает в действие то, что сильнее не только жалости, но и деятельного сопереживания – несколько как будто бы случайных фраз, манера держаться… каждому из них еще не хватает материала для обоснованных и основательных выводов, но они интуитивно почувствовали свою похожесть в главном: у обоих есть жизненные принципы, а значит, и силы идти своей дорогой, спотыкаясь, падая, разбиваясь в кровь – но идти… и теперь уже ждать помощи, не просто на уровне мечтаний, а на уровне твердого знания, откуда она может прийти. Я не думаю, что они оба и сразу в это поверят, у автора во всех книгах выверенный психологизм. Но в том, что, сначала почувствовав, потом проверят и наконец утвердятся в понимании, я уверена.
Уже сейчас герои, каждый из которых в предыдущих фрагментах демонстрировал свои способности в принятии решений (замечательный прием – «зеркальные» ситуации: каждый из героев успел что-то натворить и пережить непростой разговор с педагогами; Феликс – вступить в очередной конфликт с компанией Барбоскина, Карина – в очередной раз почувствовать свою чуждость сотовариам-кружковцам… наконец, у обоих неприятности, связанные со стеклянными изделиями – у Феликса – с химпосудой, у Карины – с вазой), начинают учиться принимать решения – нет, пока еще не коллективные, но уже обозначающие ответственность друг за друга. И, вместе с этим, учатся друг другу доверять.
Посмотрим, что из этого выйдет. Наверняка что-то очень необычное. И при этом – правдивое.

+2

7

Сколько себя помню, смотрела на писателей – долгое время только на портретах в книгах – с восторженной белой завистью, суть которой долгое время постичь не могла. Это было значительно большее, чем просто интерес к тем, кто получил известность благодаря творческой работе. Что именно большее – начала понимать, когда, лет в десять или одиннадцать, впечатленная мартыновской «Гианэей», написала нечто насквозь подражательное… сейчас это, наверное, назвали бы фанфиком. А в полной мере уразумела совсем недавно – когда прочла «Часового Большой Медведицы».
Со школьной скамьи нам внушают, что главные вопросы русской литературы – это «Кто виноват?», «Что делать?» и «Кому на Руси жить хорошо?» Однако же эти вопросы, как легко заметить, характеризуют социально-экономический аспект человеческого бытия и лишь весьма опосредованно – духовно-нравственный. Да и вообще, это некая объективная данность, к которой испокон веку каждый приспосабливается по-своему. А есть то, без чего человека как целостной личности просто не существует – он неизбежно распадается на набор типовых психологических характеристик в духе памятных всем досье из «Семнадцати мгновений весны» и навязанных извне социальных ролей. Но вот что парадоксально: несмотря на главенствующую роль этих «совсем иных вопросов» в жизни подавляющего большинства людей, ответы мы быстрее и проще всего найдем в различной агитационной продукции и в книгах по психологии ранней юности.
Поясню на примерах. Мне очень повезло: цели моей работы совпали с моими личными жизненными ценностями. На языке официальных документов это называлось: «воспитание патриотизма у подрастающего поколения». К этой формулировке прилагался еще не один десяток сопутствующих, столь же прозрачных по сути… прозрачных настолько, что ее, эту самую суть, оказалось не так-то просто проявить, овеществить. Согласитесь, для того, чтобы что-то сформировать, надо сначала понять алгоритм. А вы можете уверенно ответить, почему один человек Родину любит (по-настоящему, без пропагандистских выкриков с места… как правило, весьма уютного места), другому она безразлична (правильные слова отпускаются и принимаются по потребности, в более или менее верно подобранных терапевтических дозах), а третий ее ненавидит (фразу «а что она мне дала?», произнесенную крайне нетерпимым тоном, слышу на протяжении многих лет от разных людей с пугающей регулярностью)? Уверенно отвечают только официальные программы патриотического воспитания и прочие инструкции, циркуляры и т.п. Столь же уверенно, сколь и неубедительно.
А вот другой вопрос, замечательно точно сформулированный в песенке из старого мультфильма: «…что значит настоящий верный друг?» После определенного возраста задавать этот вопрос почти что неприлично. Вот в книжках по психологии ранней юности он рассмотрен в разных ракурсах, кочующее из одного научно-популярного издания заключение звучит как несколько смягченный в процессе перевода с латыни диагноз: «Ранняя юность склонна к исповедальности». Самоопределение идет, вот, значит, как, а дружба – это что-то вроде классического «свет мой зеркальце, скажи». А что же потом? Потом, на протяжении всей жизни? Потребность в дружбе видоизменяется? замещается? просто исчезает, как утренний туман? или, может быть, остается в качестве драгоценного воспоминания о том, что «давно, друзья веселые, простились мы о школою»?
Да ничего подобного!
Чувство Родины, понимание своего личного места в мире (а оно определяет очень многое, от несколько абстрактного смысла жизни до более чем конкретного умения радоваться каждому новому дню), человеческие привязанности – это стержневая часть человеческой натуры. Стержень либо есть, либо его нет, третьего, как говорится, не дано.
Когда говоришь о стержне, и сам, как правило, представляешь что-то вроде лома, только внешне попривлекательнее. А вот не встречала я людей, у которых стержень стальной или мифриловый. Литературных персонажей – да, сколько угодно. Людей – нет. Потому что неподвижное – неживое по определению. Человек, который разучился бояться, переживать, плакать, тихонько рефлексировать и громко вымещать раздражение, - он и радоваться по-настоящему не будет. И твоих переживаний не поймет. Холодно рядом с ним. Да и просто скучно. Жизнь этот стержень может не то что изгибать самым причудливым образом – вообще перекручивать на манер спирали Бруно. Но если стержень есть, человек – стоящий. Вот так вот категорично.
Формируется стержень тоже не вдруг. И уж точно – не под влиянием инструкций и популяризаторских брошюр.
О самом главном «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий» говорят нам хорошие книги. Говорят просто и искренне, без пропагандистских уловок и диагностических выводов. И помогают. Помогают становиться такими, какие мы есть. Помогают, когда мы усомнимся. Писатель способен пройти намного дальше и пропагандиста, и психолога. Потому что он не тянет вверх и не подталкивает в спину. Он просто идет рядом с тобой. Причем идет настолько уверенно, что если ты оступишься – поддержит. Но ни давления, ни мелочной опеки не будет.
«Одиннадцатая заповедь» - книга с удивительно точной адресной направленностью. Тем не менее, она явно предназначена для широкого круга читателей. А вот это совсем не парадокс. Точность в том, что о чем бы ни говорил автор, он говорит о самом главном, обращается к тем вопросам, которые составляют определенную выше суть человеческой личности. И по этой же причине книге обеспечен широкий круг читателей. Вопросы-то – ГЛАВНЫЕ. И для тех, чей внутренний стержень только формируется, и для тех, у кого он деформирован различными событиями. За кругом я оставлю только тех, у кого стержня нет и не было. А им такая книга и не нужна. Даже если и прочтут – увидят юмористическое фэнтези или историю похождений компании безбашенных детишек. Это предрешено, потому что попросту нет той составляющей, к которой так точно обращена книга.
Точность – это не значит констатация. В данном случае – совсем наоборот. Готовые выводы никого и ни в чем не убедят. А вот ПРОЖИТИЕ – да. Всегда, когда я говорю об основополагающей особенности творчества автора, я повторяю: ни в одной своей книге он не имитирует жизнь. Его герои действительно живут. И всех их, очень непохожих, различных по возрасту, социальному положению, жизненному опыту объединяет одно – они люди.
Даже орки, гномы и оборотни, несмотря на мастерски прописанные особенности рас, – люди.
Дети решают свои детские проблемы? Да ничего подобного! Человеческие проблемы они решают, и решают достойно. Допускаю мысль, что кто-то назовет их проблемы детскими и саму «Одиннадцатую заповедь» отнесет к разряду книг для подростков. Только вот позволю себе предположить, что читатель этот когда-то уклонился от поиска достойных человека решений. Но при этом дети остаются детьми. Максимализм, резкость, поступки, мысли, сфера интересов – все это соответствует возрастным характеристикам. И вновь не могу не повториться: все творчество автора отличает поразительное чувство меры, умение пройти по тончайшей грани, не сорвавшись ни в банальность, ни в фантастику, ни в натурализм, ни в искусственность и т.д.
И еще одно, что качественно отличает произведения автора от многих и многих книг, написанных «в потоке»: если убрать из них приключенческую составляющую, они все равно останутся захватывающими, потому что повседневный быт героев ничуть не менее интересен, чем острые моменты. И в обычной жизни хватает горестей и радостей, ситуаций выбора и настоящих поступков. Да и сам мир – реалистичен и удивителен.
Взаимоотношения людей, как в «Часовом», так и в «Заповеди», - это путь от одиночества к неодиночеству – сопричастности – душевной привязанности. Это не романтизация дружбы, это утверждение: и дружба, и участие в судьбе другого человека без меркантильной выгоды существуют.
Чувство Родины – без лозунгов и громких фраз. Родина – это дом, который радует уютом, это город, который отнюдь не идеален (идеал, опять же, был бы искусственным), но в нем столько интересного, это картина мира в сознании героев: есть обязательное и есть недопустимое, есть гордость, есть нетерпимость к предательству, есть круг людей, с которыми ты связан кровным и душевным родством… вот не хочется определять все это официозным словом «менталитет».
Вот и получается произведение, в котором все четко и ясно, но при этом столько слоев смысла, что постигать и постигать.
А пока остается ждать финальных глав.

+2

8

Отзыв о рассказах автора (http://samlib.ru/b/buzinin_s_w/oshapoch … lowo.shtml).

Кстати, о жизни…

Есть произведения, на которые просто невозможно написать рецензию. Рецензия – это всегда рамки, упорядоченность, некоторая наукообразность. По-настоящему талантливые авторы, о чем бы они ни рассказывали, всегда говорят не просто о событиях и о людях, а о жизни. Если вписать ее в рамки, получится лубок. Или карикатура. Там же, где есть жизнь, патетика никогда не подменит искренность, а смех не превратится в кривляние. Да и вообще, о жизни хочется говорить просто и естественно – размышляя вслух, беседуя, рассказывая, сплетничая.
Вот почему всякий раз, когда речь заходит о произведениях нашего уважаемого автора, я в своих отзывах ухожу далеко в сторону, вспоминаю по ассоциации какие-то личные события, сравниваю… обобщаю – и то не как любитель политературоведничать, а как человек, пораженный узнаванием чего-то очень близкого и понятного в истории, которая была не со мной.
Кстати, о жизни и о литературе. Без особого труда могу вывести закономерности смены издательских и читательских предпочтений, но это – на уровне логики. Объевшихся сладкого, пряного и острого, сиречь романтики, читателей потянуло на солененькое – натурализм, который очень скоро пришлось заливать-запивать ключевой водой реализма, после чего снова захотелось экзотики – дас ист фантастиш! С этим все предельно понятно.
Что же до эмоций, неизменно пребываю в изумлении по поводу сейсмоактивности художественной литературы. Не от эволюции и не от революций, а именно от постоянного бурления, которое одновременно сродни и возвышенным самоуглубленным терзаниям Гамлета, и перманентному скандалу на коммунальной кухне. Уж как пестовали соцреализм, как взращивали на его щедро удобренной писательскими льготами стальной цветок производственного романа! Казалось – вот-вот… Однако ж то ли с техпроцессом что-то непоправимо, но без дурного умысла напутали, то ли злонамеренно растащили то, что было необходимо для правильного течения техпроцесса… словом, при ближайшее рассмотрении стальной цветок оказался жестянкой, крашеной «под серебро».
Вот мифрил – это да, это металл что надо! И звездолет из жести не построишь. Да здравствуют все жанры фантастики?
А жизнь?
Давайте начистоту. Много ли вы прочли производственных романов? Если да, то многое ли в них утвердило вас во мнении, что вы живете богатой, яркой, увлекательной жизнью в рукотворной сказке? Я не о точности описания производства, слава Богу, в те времена писатели не стеснялись работать с консультантами. Я именно о том, чтобы о жизни было рассказано как о ЖИЗНИ?
Есть у меня давний близкий друг – металлург. Он много читает, причем именно реалистической прозы, много размышляет… да и просто чувствует слово. Так вот, только единожды он с восторгом отозвался о производственном романе – о таком, в котором чувствуется, как рождается и начинает жить металл.
У меня есть собственная давняя любовь – подростковые романы ленинградца Вильяма Козлова. В них видится город. И люди, которые могут принадлежать только этому городу, куда бы их ни забросила жизнь. И обычный труд, обыденность, но не тупое серое существование, из которого осчастливленно выскакиваешь в блещущий неоновыми огнями досуг, чтобы нахватать столько позитива, сколько сумеешь, пока душа по швам не треснет, а маленькие и большие радости, собирающиеся в удивительные соцветья. Возвращение старой любви, и появление нового друга, и следование давно и прочно усвоенным жизненным принципам – это все позволяет человеку быть человеком. Счастливым человеком. Но солнечный зайчик на стене, запах весенних цветов, хорошо выполненная обычная работа, улыбающийся незнакомый прохожий, добрая книга – без них жизнь обеднела бы – ровно на них, не больше, но и не меньше.
Чтобы увидеть это в литературном произведении, надо видеть это в жизни. Если же нет… ну, на нет и суда нет. Тогда только кирпичом по темечку (возможны варианты) – и в параллельную реальность. К колдунам, драконам, мерцанию драгоценных камней (лучше – в королевской короне) и бряцанию мифрила (лучше, чтоб мифрил на тебе, а против тебя – какие-нибудь орки в набедренных повязках). Ну, или к штурвалу звездолета, покорять космические пространства, сражаться с киборгами и вяло переругиваться с бортовым компьютером, который хоть и искусственный, но интеллект. Проще говоря, каждый может придумать себе то же самое, но с перламутровыми пуговицами. Выцепить в сети, чтобы скоротать часок-другой (не)скучного досуга. Или самостоятельно изваять… правда, опасаюсь, часом-другим тут дело не обойдется.
Что же до нашего автора, я уже не раз говорила: в самой что ни на есть фантастической фантастике он остается реалистом. Не то что какие-то действия – простой быт оказывается у него не таким уж и простым. Потому что мудрый автор знает: любая вещь, если внимательно на нее посмотреть, расскажет о себе целую историю. У неодушевленных предметов тоже есть судьба. А еще они, как правило, жуткие сплетники – могут столько порассказать о своих хозяевах, что литературно обработай – и смело в книжку вставляй. И скучно точно не будет.
А люди… да с ними же постоянно что-то случается! И для этого совсем не надо никуда переноситься. Даже в неприятности можно не влипать, хотя многие и многие авторы настоятельно рекомендуют, факт. Как характер не формируется вдруг, под влиянием одного исключительного момента (увы тем, кто зачитывается историями о клерке, ставшем в параллельном мире паладином!), так и судьба – не конгломерат глобальных событий. Каждый день мы чему-то улыбаемся, над чем-то плачем, каждый день кто-то с нами рядом, мы можем этого кого-то огорчить или порадовать, каждый день мы совершаем что-то, что повлечет за собой дальнейшие события. Дети это чувствуют интуитивно, для них нет неважного, третьестепенного. Взрослые… ну, о взрослых я как-то уже говорила, что они – это погрязшие в вещизме и надуманных мелочах дети, противоестественно замыкающиеся в своем внутреннем мире.
А ежели выйти из него и по сторонам посмотреть... Ну, это все равно что перестать осенней мухой ползать по глобусу, а взять да и отправиться в кругосветное путешествие. И вдруг выяснится, что раздражавшее тебя оранжевое пятно на карте – это дивная страна.
Ежели выйти да посмотреть, вдруг окажется, что вот эту трагедию и вон ты драму ты себе надумал, проще говоря, они существуют только в твоем изнемогшем от агорафобии и клаустрофилии сознании. А мелочи и вовсе испарятся. Потому что в мире людей мелочей нет и быть не может, всякое обычное событие таит в себе фантастический потенциал.
Вот, пожалуйста: безымянная (пока) история о котенке на дереве. Чем она может обернуться? Трагедией? Запросто. Романом воспитания? Без труда. Анекдотом? Может. Но как по мне – это даже сложнее. Рассказать историю по-настоящему смешно – дело непростое. Но автор это умеет, еще как! Я показывала этот короткий рассказ доброму десятку людей, и все выражали бурный восторг. Сразу же после того, как отдышались после смеха. Но автор идет еще дальше. Веселая байка превращается в притчу. Можно много толковать о том, что же такое притча, но все сведется к одному: это короткий рассказ с широким обобщением и убедительным выводом (вывод не обязательно «закрывает» все смыслы). Перечитайте рассказ – и вы убедитесь, что это действительно притча. О нашей с вами жизни, в которой китайская петарда способна спалить полквартала, а домашний очаг – превратиться в очаг напряженности. Участники событий, вроде бы, творят несусветное. Но поглядите за окно: мы с вами каждый день встречаемся с персонажами рассказа. Да и мы сами… неча на зеркало пенять, одним словом. Кстати, лично у меня не возникает ни малейшего протеста, в такую притчу я попасть не испугалась бы. Потому что люди в ней, несмотря ни на что, - вполне нормальные люди-человеки. У которых условные рефлексы иногда бегут впереди разума, а потом разум, догоняя рефлексы, сокрушает на своем пути все, что успеет сокрушить.
Да и профессионалы в этом рассказе вызывают симпатию: приехали по вызову, сделали… ну да, тоже напортачили, но ведь не по злобе, а проникшись общим легким безумием. Прошу обратить внимание – легким безумием, а не стадным инстинктом, мера соблюдена точнейше. Всякий раз, когда берусь говорить о произведениях нашего уважаемого Голландца Шульца, не могу не упомянуть о поразительном чувстве меры, что проявляется и на уровне формы, и на уровне содержания. Очередное подтверждение.
О профессионалах я заговорила неспроста. Милицейские рассказы автора – яркий, архиубедительный пример того, как надо рассказывать о трудовых буднях (пламенный привет производственному роману!), чтобы виделось не существование, но жизнь.
Вот о чем, скажите пожалуйста, рассказ «О шапочке бедной замолвите слово»? Сразу и не получается ответить, так? Вот просто взять – и определить, коротко, но чтоб суть была видна? В коротком рассказе – множество сюжетных линий. И судьба предметов (то, о чем я говорила выше) вызывает то улыбку, то печальный вздох. Может ли нечто неодушевленное порождать такие колебания эмоций? Кстати, если бы меня спросили, а чем этот рассказ, я бы вполне серьезно ответила: о лампочке.
Честное слово, всех любителей нарочитых сюжетных ходов я заставила бы учиться на примере даже не всего рассказа – чтобы написать подобное, надо все-таки быть незаурядным автором – а этого вот эпизода. Подумаешь, великое дело: лампочка перегорела! А если дать себе возможность чуточку подумать – дух захватывает. В контексте рассказа эта вот лампочка становится мощнейшим символом служения. Говорю без улыбки и на полнейшем серьезе. Не верите – перечитайте.
И снова не могу не восхититься сбалансированностью рассказа: грустное не подавляет, а является всего лишь оборотной стороной веселого. Или веселое – оборотная сторона грустного? Как бы то ни было, то и другое просто необходимо, чтобы чувствовать жизнь не как монотонный дождь 365 дней в году (кто пожелает, может вычесть из этого числа уик-энды), а как буйство стихий.
Герои Голландца Шульца живут, а не существуют. Трудятся («труд» и «трудно» - слова однокоренные, но что-то мне не хочется малевать здесь грустный смайлик), а не тянут лямку. Они ответственны и разумны, но не позволили работе превратиться в рутину и не заглушили в себе детей. Им ничего не стоит изобрести экстремальный способ дератизации (рассказ «Наша служба и опасна и трудна...») или отнестись к смертоносной штуковине как к новой игрушке (рассказ «Террорист»). Перечитала сегодня эти рассказы и подумала: может, главная беда авторов производственных романов в том, что они, идеализируя своих героев, превращали живых Галатей в статуи? Не знаю.
Но стопроцентно знаю другое: если когда-нибудь автор решит создать собственный производственный роман – это будет просто здорово.

+2

9

Далее фанфики к "Одиннадцатой Заповеди".

  Охотница на вампиров, или Истинная история Эллочки Людоедки
   
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   Этот дворовый романс имел такую популярность, что его распевали и утоляющие жажду знаний "Жигулевским" вихрастые пэтэушники, и встречающие песней рассвет стриженые дембеля, и даже девчоночки с косичками (последним редко удавалось допеть до последнего куплета, но всхлипывали они очень мелодично).
   Наверное, именно тогда в душе маленькой Эллочки зародилась пропорциональная ее возрасту и хрупкому телосложению надежда: она обязательно повстречает своего вампира. И для этого совсем не обязательно родиться принцессой, достаточно просто быть на нее похожей. А какие они, эти принцессы? Да тут и думать нечего! У Эллочки хватало книжек, в которых были нарисованы самые настоящие - к тому же еще и сказочные! - принцессы, хватало соображения сверяться с этими книжками и хватало силы легких и мощи голосовых связок, чтобы требовать. И ей шили платьица с рюшечками и клеили короны из цветной бумаги и фольги. Правда, во дворе Эллочку почему-то стали называть Праздничным Тортом и Новогодней Елкой... но это, конечно, от зависти. Вот и Надинаэль из семнадцатой квартиры подтверждает. И совсем не важно, что ради этого раз-другой пришлось потратить все карманные деньги на конфеты и мороженное для этой прожорливой меллорновой жердины!
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   Как бы он не проглядел свою принцессу среди трех дюжин самых обыкновенных первоклашек, ведь ей, как и всем, приходится носить простенькое коричневое форменное платье? Правда, бант у нее самый большой. А еще за еженедельные подношения Надинаэль рассказывает Эллочке все-все, что знает о ее вампире. Вампир - один-единственный на всю школу, и он - вот удача! - учится в Надькином классе, третьем ве. И Эллочке доподлинно известно, что он схватил двойку по математике... заболел гриппом... получил подзатыльник от старшеклассника... был поцарапан кошкой... ходил в кино на фильм про индейцев. Она смотрит на своего вампира издалека - и совершенно счастлива.
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   К пятому классу ей удалось вытребовать у родителей разрешение перекрасить рыжие от природы волосы в белокурый. К счастью, глаза у нее от природы голубые, как у самой настоящей принцессы. Надинаэли уже неинтересны мороженое и конфеты, и теперь приходится попросту отдавать ей карманные деньги, которые она благополучно тратит на косметику и столь же благополучно, к радости подружек, уродует естественную эльфийскую красоту тоннами пудры и румян. А Эллочка в обмен узнает, что он ходил в кино на фильм про вампиров... до икоты напугал тигра в зоопарке... ведет какие-то темные делишки со старшеклассниками... у него стали болеть глаза от дневного света... получил двойку по труду за то, что его скворечник вышел до жути похожим на гробик... На торжественном вечере, посвященном Дню учителя, ей удается сесть рядом с ним, буквально через два кресла, - и она почти счастлива.
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   Надька так трагически округляет глаза, что они, обычно по-эльфийски миндалевидные, становятся похожими на каштаны: "Ты знаешь, что я тут выяснила! У него, оказывается, комплекс! Все потому, что настоящие клыки вампирьи так и не выросли, а это у них у-у-у... позор! Даже больший, чем если на уроке географии не показать, где Валахия!" - она сопереживательно закрывает лицо ладошками, но - Эллочка видит - сквозь пальцы следит за реакцией собеседницы. Приходится, в придачу к обычному подношению, подарить меркантильной Надинаэли браслетик, лишь вчера собственноручно изготовленный из бусин "под жемчуг". А он бы так замечательно подходил к Эллочкиному новому имиджу готичной красавицы: смоляного колера локоны, косо выстриженная челка, черные наряды с кружевными оторочками.
   Эллочка верила, что, когда придет на его выпускной - вся в черном, с густо подведенными глазами и накрашенными алой помадой губами, - его сердце дрогнет, и...
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   - Элка!
   О!.. Он, оказывается, знает ее имя! Сердце затрепетало, словно карасик... Нет, непоэтичное сравнение! Лучше так: сердце затрепетало, как ночная бабочка... Ой, нет, это тоже из другой оперы. Сердце затрепетало...
   Новое сравнение кружится в голове, но так и не успевает сесть на предназначенное место, вспугнутое басовитым гыгыканьем:
   - Ты ниче дома не забыла, а?
   Эллочка в растерянности моргает глазами так, что с ресниц сыплется на напудренное личико засохшая тушь.
   - Или ты косу в автобусе забыла?
   - К-какую косу? - девушка смущенно теребит локоны, которые года два уже не заплетает. Неужели ему нравятся косы? Ну почему Надинаэль не разузнала? Ну почему?!
   - Какую-какую?.. Острую! И ваще, ты не перепутала, а? У нас тут дискачка, а не бал-маскарад! - и он, этот грубый, мерзкий, отвратительный упырь ржет, как кентавр, а следом - и все его дружки! И Надька по-эльфийски тоненько хихикает в кулачок!..
   Мечта из дымчатого хрусталя разбивается, ударившись о дикий камень реальности. В память о Том Страшном Дне Эллочка хранит в черной лакированной шкатулке обрывок кружева и пластиковую "жемчужину"... Ах!
   Романтичный образ благородного вампира постепенно вытесняет из сознания Эллочки карикатурного отвратительного упыря, и она даже немножечко начинает ждать его из армии в надежде, что в разлуке он прозреет, и... Немножечко - это значит, что она при этом преспокойно встречается с молодыми людьми. Точнее - с одним. С племянником директора строительного института. Как-никак, в будущем году поступать. И лучше танцевать, чем зубрить. Эллочка снова блондинка - говорят, к блондинкам экзаменаторы не столь строги.
   Вампир возвращается форменным упырем. То есть упырем в форме с какими-то нелепыми шнурочками и кисточками... это скольким же игрушечным львам надо было открутить хвосты?! Эллочка втайне нежно любит плюшевые игрушки, поэтому упырь перестает существовать для нее навсегда.
   "Он был вампир, она была принцесса..."
   На летних каникулах она едет в Валахию в надежде встретить самого настоящего вампира. Может быть даже и королевского происхождения... принцессой ведь можно стать по-разному. Но там, как выясняется, - одни только румыны и замки. И проще встретить привидение, чем настоящего вампира. Впрочем, вампира Эллочка все-таки встречает. Точнее, отвратительного упыря в компании под ручку с очень знакомой эльфийкой. У них, видите ли, свадебное путешествие! Надиниэль мило чирикает на квэнья - наверное, полагает, что так больше похожа на свою, а не на заезжую - но снисходительно переводит подруге детства сказанное : дескать, у них все отлично и сами они в шоколаде, супруг открывает собственный бизнес, а она учится на врача-стоматолога...
   Правда, вскоре выясняется, что не только у Эллочки фантазии красивее действительности: Надька - обыкновенный зубной техник в районной поликлинике, а ее упырь - слесарь-сантехник в ЖЭУ Љ 7. Правда, колымит на стороне... бизнесмен!
   Но жажда мести уже овладела Эллочкиной душой. И она дает себе слово, что непременно станет начальницей этого треклятого ЖЭУ и отыграется на том, кто разбил ее мечту
   Он был упырь, она была вампирша.
   Теперь ее зовут Эллой Леонардовной. И уважительно, глядя прямо в небесно-голубые глаза, густо обведенные контурным карандашом, величают женщиной-вамп. Знают: это единственный способ получить послабление от той, которую за глаза вот уже который год именуют Эллочкой-Людоедкой.
   Но в ее душе, огрубевшей в боях с вечно пьяными сантехниками и вечно ноющими жалобщиками, по-прежнему есть место для мечты из дымчатого хрусталя, в очередной раз бережно склеенной из множества осколков. Она старательно культивирует образ: красу для волос покупает исключительно цвета "вороново крыло", а помаду - только гномьего производства и только тон 66 - синевато-багровый, одевается в черное и вечерами слушает "Лакримозу".
   А упырь... о нем давно уже пора забыть! Обрюзг, обзавелся золотыми фиксами на каждом из клыков (зато клыки теперь нормальной вампирьей длины... женушка- эльфушка расстаралсь!), пьет. Правда, марку держит: потребляет исключительно "Кровавую Мэри" и закусывает (если закусывает) сырой свиной печенью... Фи! Зачем такой экстрим, если есть волне нормальная японская кухня? И кто сказал, что она не подходит нормальному вампиру.
   Впрочем, "Кровавой Мэри" Эллочка тоже не брезгует. И смешивает ее просто мастерски. Вот недавно на коктейле... Нет, это злопыхатели-журналисты написали - на шабаше! А там были исключительно культурные люди, большие специалисты по жилищно-коммунальному хозяйству! Так вот, на коктейле очень даже импозантный мужчина сделал комплимент собственноручно смешанной ею "Кровавой Мэри".
   - О-о-о, вы вампир? - сомлела Эллочка, буквально глядя приятному собеседнику в рот. - Только истинный вампир способен оценить...
   - Я не вампир, - глубоким, чувственным голосом проговорил он. - Я депутат... И Эллочка поняла, что больше никогда, никогда не будет одинока. В зал величественно вплыли первые звуки танго, и она без колебаний пригласила его на белый танец... и с восторгом узнала в мелодии слегка стилизованную старую добрую песню: "Он был вампир, она была принцесса..."

Отредактировано Цинни (2014-10-16 18:15:51)

+1

10

Истинные истории еще двух исчезновений
   
  1.
   
  Он был слесарь шестого разряда, и куда охотнее отзывался на имя Гена, нежели на данное ему родителями - Грзааг. За золотые руки и незлобивый нрав ему прощалось многое. Сотоварищи на удивление лояльно относились к его неизменным отказам становиться третьим (при этом Грзааг-Гена туманно ссылался на некие родовые традиции, категорически воспрещавшие быть каким-то ее, кроме как вторым или четвертым), начальство сквозь пальцы смотрело на периодические запои. Тем более что запои у необычайно мастеровитого гоблина тоже были особенные: он писал стихи. Ночь напролет... не замечая, что уже настало утро, и музе лирической поэзии пора, смущенно потупившись, уступить место музе вдохновенного труда. И только когда оба телефона, домашний и мобильный, впадали в истерику, а мамаша - в ярость (а то как же! запросто одним только добрым словом и дедовым ремнем научила уму-разуму пятерых сыновей, а с меньшим так опростоволосилась!), Грзааг всплывал на поверхность реальной жизни, удивленно крутил головой - и мчался на родной завод с такой скоростью, как если бы за ним гналась беспощадная совесть, и терял на бегу бесценные строчки... Оставалось только удивляться, как, обретаясь в столь немилосердной реальности, он исхитрился издать сборник стихов под псевдонимом Геннадий Слесарев. Разумеется, тайно, то есть знали все. Директор втихаря гордился, мамаша громогласно ругалась, Грзааг днем привычно стоял у слесарного станка, ночью - у поэтического.
   Вот и сегодня, выведенный из творческого запоя стенанием мобильного на мотив "Извела меня кручина, подколодная змея" и грозным материнским окриком, он спешил к остановке, не слишком старательно обходя лужи, зато со всем тщанием сберегая в памяти образ, равных которому его творческая биография еще не знала. И едва не угодил под колеса черного, как душа литкритика, джипа. Джип, не снижая скорости, рванул из проулка на трассу, остался только нечеткие следы колес в жидкой грязи. А вот гоблина нигде не было. Но и удивляться этому оказалось некому: проулок, в котором отсутствовали кафе, столовые, даже пивные забегаловки и наличествовал один только скромный гоблинский зоомагазинчик, в этот обеденный час мог порадовать разве что пустотой.
   
  2.
   
   Геральд Ингварссен по праву гордился своей удивительной биографией. А как же иначе! С самого его рождения вся семья была стопроцентно уверена, что он пойдет по стопам отца и деда и продолжит наследственное дело, заняв подобающее ему место в автомастерской. Но он еще ребенком разорвал цепь предопределенности, по собственной воле поступив в хореографическую школу. Геральд и сам не знал, когда зародилась в нем эта страсть к танцу как к универсальной возможности без слов выразить чувства. Домашние не верили в серьезность его намерений, другие ученики смеялись над нескладным гномом, и даже первая наставница нет-нет да говорила: никогда не стать жуку бабочкой. Но он все преодолел, он закончил школу, он уехал в столицу. И вот теперь приехал на гастроли в родной город. Он, Геральд Ингварссен, артист столичного балета! Пусть пока еще не исполнитель ведущих партий, но это все впереди. Главное - он вернулся победителем. И сегодня вечером у него первое выступление. Наверно вот это самое чувство, как будто бы внутри тебя то ли облако, то ли сахарная вата, и называют эйфорией...
   А еще у него невеста. Лепреконка (по маме). Но сердцем и на сцене - просто фейри...
   Как замечательно было бы сейчас промчаться в машине по утренним улицам: здравствуй, город, я вернулся, погляди, каким я стал! погляди, сколького я добился!
   И судьба как будто бы услышала: рядом с Геральдом притормозил автомобиль. И артист, ни мгновения не размышляя, спросил:
   - До автомастерской Ингвардссенов не подбросите? Дорогу я покажу.
   Все-таки он очень любил машины. А эта была воплощением силы и красоты. Ни в этот день, ни на следующий Ингвардссены так и не дождались блудного сына. И выступление прошло без него, и оваций, кои он должен был разделить с коллегами, Геральд не услышал. А все потому, что имел неосторожность сесть в черный джип.

+1

11

Немножко конспирологии
   
   - ...а ночью из колбы вылезла Призрачная Рука... - Мелька вытянул вперед пятерню и зловеще зашевелил пальцами, - и сказала: "За то, что ты меня не послушался и смешал красную жидкость с синей, ты сам станешь пр-р-ризраком!" - и он сладенько зажмурился в предчувствии жуткой развязки.
   Похожий на мышонка малыш громко ойкнул и, пытаясь понадежнее утрамбоваться под одеяло, пребольно двинул Феликса коленом в бок - и отскочил, испуганно пискнув.
   - Дальше-то чего? - свистящим шепотом спросила Танька.
   - И мальчик превратился в призрака, и все знали: если в какой-нибудь школе на уроке химии что-нибудь взорвется, это он мстит...
   - Не, ну нормально? - недобро фыркнул Феликс, за шкирку окончательно выдворяя мелкого захватчика со своей кровати. - Сам накосячил, сам же и мстит! И ваще интересно: чтоб воду подкрашенную смешать - и такой... - получил тычок от сидящей напротив Таньки и упрямо договорил: - ...такой эффект? Да если красную жидкость смешать с синей, получится фиолетовая - и все.
   - Ничего ты не понимаешь! - с неподдельной обидой фыркнула Танька.
   - В химии? - Феликс удивленно поскреб за ухом.
   - В страшилках!
   В страшных историях Феликс и впрямь понимал не больше, чем обычно оборотни понимают в анекдотах. Но посиделки после отбоя любил. Во-первых, это был лишний повод повидать Таньку, ради этого даже нахальную малышню можно было потерпеть. Во-вторых, трунить Мельку было в разы интереснее, чем слушать его россказни... и это притом, что рассказывал он мастерски: лицедействовал, руками изображал на стенах театр теней, подвывал, дрожал, как будто бы и он и вправду уже узрел за окном летающий Красный глаз и переколбасился от страха. На зрителей-слушателей Мелькины примочки действовали безотказно. Эльфы вообще исстари славились как непревзойденные рассказчики, да и сейчас их было полным-полно и в редакциях газет, и на телевидении, не только местном, но и центральном. Однако ж Мэллорн Леголасович Березкин являлся эльфом только наполовину; вот и человеческую фамилию ему в метрику вляпали, наверное, из уважения ко второму родителю... хотя какое, к лешему, может быть уважение к тем, кто в февральские морозы подбросил младенца на порог частного дома! И фантазия у Элронда Полуэльфа-младшего была специфическая: что-нибудь услышать, увидеть, вычитать - и бессовестно, но крайне убедительно извратить в определенном ключе. В такие моменты даже и не верилось, что Мелька совершенно не запоминает стихи, на уроках литературы стеснительно молчит и добрейшей Ларисе Матвеевне приходится старательно и безуспешно изображать Святейшую инквизицию, чтобы выудить из этого потомка лесного народца чахлую троечку, знаменующую торжество толерантности и гуманизма над знаменитым эльфийским упрямством, оставившим далеко позади даже гномье. Однако ж в рассказывании страшилок равных Мельке до сих пор не нашлось ни в одной из групп, поэтому всякую ночь, когда дежурным воспитателем заступал старенький либеральный Василь Игнатич, место встречи изменить было нельзя. Равно как и обязательный ритуал - Мелька выкладывался по полной, малышня пищала и ныкалась, девчонки тихонько ахали, Феликс ехидничал... и все были счастливы. За все годы полуэльф и оборотень повздорили всерьез, а не по приколу, только один раз. Как раз тогда, когда приемные родители вернули Феликса в детдом, завиральный Мелька сочинил леденящую кровь и при этом мелодраматически слезливую историю про пирожки с котятами: ласковая старушка подбирает бездомных зверушек... дальнейшее очевидно. Рассказочка понравилась всем... всем, кроме Бархатова. И однажды, перехватив Березкина в укромном уголке рядом со спортзалом, Феликс приказал больше эту историю не рассказывать. Никогда. Мелька поогрызался - правда, больше для виду, потом уклончиво пообещал... и, в конце концов, сделал так, как было сказано. С тех пор они и стали кем-то вроде приятелей. Однако ж зловредный полуэльф никогда не упускал случая сочинить что-нибудь о химиках и, плетя свои побасенки, не забывал красноречиво коситься на Феликса, а Бархатов неизменно изобличал научную малограмотность рассказчика.
   Но сегодня сил на споры не было. Феликс мечтал только о том, чтобы доползти - в буквальном смысле слова, буквальнее некуда, благо хоть не на карачках, - до кровати, уткнуться носом в подушку и, с головой укрывшись одеялом, задрыхнуть до утра. Не судьба. Закончив обязательную программу, словоохотливый Мелька перешел к произвольной: принялся увлеченно пересказывать что-то, кажется, из Эдгара По, расцвечивая повествование своими домыслами и прямо-таки гнусными инсинуациями. И оборотень, уже начавший задремывать полусидя, встрепенулся: блин, ну если бы не эта чертова усталость после суматошного дня и двух превращений, он бы сразу сообразил, что не один Мелька читает детективную классику с уклоном в хоррор. Собачка, усовершенствованная согласно рекомендациям господина Конан-Дойла до уровня элитного монстра, - что может быть тривиальнее?! И момент ее появления был очень удачен, как будто бы нарочно выбран. Если бы Феликс мог хоть на минуту допустить мысль, что кому-то есть до него дело, то он решил бы: этот трюк придуман нарочно, чтобы спасти хвост одного оборотня, наделенного прямо-таки феноменальной способностью влипать в неприятности. И в этот самый момент шестое чувство, охотно откликающееся на имя "Самообман" и робко - на имя "Надежда", подсказало: есть до него дело людям, есть. Аж двоим. Но первый, если бы прознал о совместных планах времяпрепровождения Барбоскина и Феликса, пресек бы все на корню с использованием административного ресурса, проще говоря - хрен бы кто из школы так запросто слинял. Да и не стал бы этот первый заморачиваться с такими небезопасными спецэффектами, как собака Баскервилей на поляне и взрыв в кустах. А вторая... ну-у, у той по-всякому фантазия могла сработать! Однако ж подручными средствами она вряд ли такое сгоношила, родители тут не помощники, а... А главное - на кой ей сдался случайный знакомый, от которого нифига пользы, кроме вреда? Разве в благодарность за то, что он не дал ей вчера с крыши ухнуть?..
   М-дя, фантазия работает не хуже, чем у Мельки! Разозлившись на себя, Феликс сунул руки в карманы штанов. Приходящая интернатская психологисса как-то растолковала ему, что это движение офигеть сколько всего означает - от неуверенности в себе до агрессии, но главное - это демонстрация независимости. Бархатов сочувственно послушал зарабатывающую себе на хлеб с маслом вчерашнюю выпускницу института - и остался верен своим привычкам. Потому что ему так было спокойнее. Но сегодня, кроме успокоения, он нашел еще и какую-то тряпочку. Вспомнил не глядя - Каринкин платок с цветочками, больше похожими на камуфляжные пятна. Ну, тот, который она ему на крыше сунула, чтобы предательское маслице оттереть. Получается, машинально в карман сунул. Надо бы вернуть. "Ага, она прям обрыдалась без этой грязной утирки! - ядовито подсказал внутренний голос, почему-то удивительно похожий на Федькин. - Сходи-ка верни, пусть поржет или пальцем у виска покрутит".
   "Или они решат, что ты набиваешься в гости, - едва слышно, вкрадчиво, но весомо возразило подсознание. - А еще хуже - возьмут да и пригласят, из жалости или культурности".
   А Мелька все бубнил и бубнил, зловеще и убаюкивающе:
   - На окраине города в черном-черном доме без окон жил черный-черный человек, который безлунными ночами ловил нелюдей и изготавливал из них магические снадобья, а снадобья он потом продавал другому человеку, у которого не было лица, но была...
   "Ну и пусть! - огрызнулся Феликс. - Хоть отогреюсь!" Если бы сегодняшний вечер не выкачал столько сил, он бы и себе не признался. Но сейчас способность связно мыслить ускользнула ящеркой, оставив один только этот хвостик, который дремотное сознание Феликса ну никак не желало отпускать. Прислонившись к стене и завернувшись в честно отвоеванное одеяло, он уснул, но даже во сне ему было холодно.

0

12

Последствия одного эксперимента, или Истинная история лорда Босуэлла и мадам Леопольдины
   
   Лордам полагается жить в великолепных особняках и ездить в шикарных лимузинах. А когда твое имя - Лорд Чарльз Малькольм Гордон Аластэйр Босуэлл Третий тебе сама судьба властно повелевает жить в роскоши и неге, купаться в восторгах окружающих и не знать никаких печалей. А он одиноко и тоскливо бредет по обломкам камней. Он голоден, он продрог, он устал, как последняя собака... И все его печали... о, да, шерше ля фам!..
   
  * * *
   
  Когда кто-то из местных предлагал другому "встретиться за стадионом", это всеми, даже залетными, трактовалась однозначно: что-что, а драка будет точно, к гадалке не ходи.
  И правда, что к ней ходить-то, если вот она собственной персоной - Леопольдина Заболотная, по паспорту - Болотова Людмила Эдуардовна, потомственная ясновидящая пятого поколения, магистерша черной и белой магии, способная отвратить зеленого змия, приворожить красну девицу, исполнить голубую мечту (за двойную таксу - даже и золотую). Одним словом, натура тонкая, художественная, ее рассказы о встрече с потусторонними сущностями дважды публиковались в столичном журнале "Необъяснимое и противоестественное", а уж на местном телевидении она и вовсе свой человек, рубрику "Звезды нашептали" ведет. Ну и клиентов у нее, ясно, нехило, и соответствовать надо, то есть двигаться медленно и солидно, говорить глубоким, грудным голосом, обволакивать и словами, и взглядом.
  Так что же она сейчас торопливо ковыляет, путаясь в длинной юбке, по дороге из битого кирпича и отнюдь не к Изумрудному городу, а к блочным девятиэтажкам, окна которых звездно светятся на фоне темно-синего весеннего неба. Леопольдина начинает было составлять по ним сегодняшний гороскоп Лорда Босуэлла. Спохватывается. И кричит тоненьким жалобным голосочком:
  - Бося-а-а! Босечка-а-а!!!
  Элли потеряла своего Тотошку. И ищет его в этом полном опасностей сумеречном мире... то есть, в вечернем парке Мира, не имея в сопровождающих ни Железного Дровосека, ни Льва, ни хотя бы Страшилы. Всякий сказал бы: для этого нужно быть или слегка тронутой, или конкретно отмороженной.
  Мадам Заболотная - счастливая обладательница и того, и другого. На протяжении многих лет старательно имитируя общение с духами, она и сама чуточку поверила, что потусторонние сущности ей отвечают. И стала фаталисткой. Тем более что до сих пор ей и вправду удивительно везло: в течение двух лет она, возвращаясь с дачи, срезала путь от пригородной остановки до дома через парк, и ничего страшнее внезапного обстрела петардами с ней ни разу не приключилось.
  После этого случая Леопольдина, вместо того, чтобы на веки вечные заречься от хождения по коротким дорогам, утвердилась во мнении, что духи ее охраняют, и даже, загадочно округляя глаза, рассказывала клиентам, как за стадионом на нее напала самая настоящая банда с самыми настоящими пистолетами, но, благодаря особому дару ведуньи, все закончилось благополучно. Вряд ли все поголовно ей верили, однако ж недобрая слава странного места росла прямо пропорционально доброй славе ясновидящей.
  Но сейчас ее привела в парк большая потеря.
  - Бо-о-ося-а... - начинает она. И осекается.
  О компании подростков на утоптанной полянке и без экстрасенсорных способностей можно сказать: пацаны настроены подраться, вон и главные противники: рыжеватый верзила, со скучающим видом переминающийся с ноги на ногу, и взъерошенный паренек, напряженно стоящий напротив. Мальчишки всегда дерутся, это мадам Заболотная твердо знает по двум младшим братьям, трем племянникам и родному сыну. А когда не дерутся - значит, уже подрались или задумывают драку. Так что ничего необъяснимого и противоестественного не происходит... однако ж лучше не привлекать к себе лишнего внимания.
  И Леопольдина, прикинувшись призраком, прошмыгивает мимо и сходит на боковую тропинку, подсвеченную единственным кривым фонарем. Фонарь похож на пришедшего подыхать в глушь хищного динозавра - мадам недавно видела что-то подобное в ужастике, и ей, с ее-то богатой фантазией, становится слегка не по себе. Бося, Босечка, бедный ее мальчик! Как ему сейчас должно быть страшно одному в этих недобрых сумерках!
  Леопольдина мысленно дает себе слово, что больше никогда-никогда не будет экспериментировать... даже в самых благородных целях! О, да! Всему виной телевизионная реклама: "Посмотрите, шерсть такая блестящая и шелковистая! Ваша собака светится здоровьем!" И - давняя беззаветная любовь. Химия была единственным школьным предметом, к которому Людочка Болотова питала искреннюю душевную склонность и который платил ей взаимностью. И потом, работая мастером-парикмахером в муниципальном комбинате бытового обслуживания, Людмила постоянно что-то изобретала: то новый мусс, то краску для волос. Клиентки были довольны... признаться, не всегда. В конце концов ей настоятельно порекомендовали, пока она молодая, заново поискать свое призвание и переучиться на каменщика или маляра. Заодно ее незаурядные способности, перестав разрушать невную истему модниц, примут общественно полезную форму - раствор там какой-нибудь особо прочный изобретет или краску антивандальную. И будет ей щастье...
  Начальник отдела как в хрустальный шар смотрел. В первый же день Люда получила по каске сорвавшимся с высоты кирпичом и, в дополнение к двум глазам, предусмотренным природой, у нее открылся третий. В скором времени уже не Люда, но Леопольдина принимала у себя в однушке, оклеенной исчерна-синими обоями со звездами, охочих до чудес людишек. А сейчас у нее были пятикомнатные апартаменты в не самом плохом районе, двухэтажная дача в поселке, где и депутаты не брезговали прикупать землицу, и немецкий алмаз ее души с английским именем Лорд Босуэлл.
  - Босечка-а-а! - давясь подступившими рыданиями, простонала мадам. И увидела - не глазами и не внутренним оком, а взором памяти, как благородный пес, потянув зубами краешек скатерти, чтобы, по привычке, позаимствовать у хозяйки кусочек окорока, опрокидывает на себя мисочку с новым суперусовершенствованным - но, увы, пока еще не вполне готовым - собачьим шампунем. И, не столько увидев, сколько ощутив чудовищные последствия, светящимся болидом выскакивает в дверь, предусмотрительно приоткрытую для выветривания аромата декоктов. Мадам Заболотная бросается следом - и с другой стороны улицы наблюдает, как реинкарнация собаки Баскервиллей удаляется в отнюдь не спасительный сумрак парка Мира...
  Леопольдина, всхлипывая, продолжает свой путь. Сумерки густеют, и она отчаянно жалеет, что духи не надоумили ее прихватить из дома фонарик...
  Духи услыхали - и добавили света. Заболотной сперва кажется, что это молния проскочила-проблеснула по кромке неба и земли. Неужели, в довершение всех ее сегодняшних несчастий, еще и гроза будет? Но потом мадам соображает, что открылось ее физическому взору, и...
  - Босечка-а-а!..
  И она, морально и телесно страдая оттого, что в спешке надела туфли на каблуке, а не спортивные тапочки, ломится, не разбирая дороги, туда, где мгновение назад промелькнул, серебрясь, потерянный алмаз ее души.
   И выскакивает на ту самую полянку. И видит вместо юных забияк до смерти перепуганных ребятишек, балансирующих на обломке стены, а любимого Босечку - над тем самым верзилой... О, ужас! Он же может обидеть ее маленькую несчастную собаченьку... Кошмар! Бося, фу, не тронь его лапами, он же грязный!
   Крик, так и не успев вырваться, застревает в горле: внимание пса стремительно переключилось на кота. Какое счастье, что кот - на дереве! Бродячее животное - это же блохи, лишай и... - Леопольдина балансирует на грани обморока.
   Тудух! На дереве больше не было кота, а на земле лежал... человек! И он упал прямо на Босечку-у-у!
   Осознание произошедшего действует на мадам Заболотную, как нашатырь и как скипидар разом: ясновидящая слепо понеслась... кажется, не в ту сторону. Шляпка слетает почти сразу, правая туфля - на одном из виражей, левая сброшена на бегу. Леопольдине чудится, что за каждым кустом, за каждой грудой щебня прячется жуткий кот-оборотень. А ее бедный Босечка, самый добрый и воспитанный пес на свете... он...
   Растрепанная и босая, шарахаясь от встречных мурок, прикормленных сердобольными старушками, она бредет к дому - и ей навстречу бросается светящийся вихрь. Босечка ставит лапы ей на грудь и принимается методично вылизывать лицо. Он вернулся! Он простил! Настоящие лорды всегда великодушны.

0


Вы здесь » Книги - Империи » Критика произведений » О книгах Сергея Бузинина