Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Антифашистский сборник, проза


Антифашистский сборник, проза

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

ИЗ ПРОШЛОГО

Новая мода на старинные имена не обошла стороной Дашину семью. Именно благодаря этой моде Даша и стала Дашей.
– Хорошо, хоть до Матрены или до Агафьи не додумались, – ворчала бабушка. – В саду ведь задразнят!
Опасения не оправдались: в группе оказалось три Даши, Василиса и даже Аграфена, проще говоря, Груша.
– Обыкновенное имя, – могла теперь возразить мама. – Многим нравится. Скоро в первую десятку по популярности войдет.
Обыкновенное имя. И самая обычная маленькая девочка. С обычным страхом перед темнотой. С обычной нелюбовью к одиночеству. С обычными детскими фантазиями. Маме хотелось верить, что – с обычными, потому что порой…
Трехлетняя Даша с ревом прибегает домой, коленки стесаны в кровь.
– Вот, сейчас зеленочкой помажем и все пройдет, – утешает мама.
– Ну как же ты так? – причитает бабушка.
– Я боюсь…
– Чего боишься? Тебя кто-то обидел?
– Нет…
Но мама уже полна решимости узнать истину. Она почти уверена, что виноват охламон Сашка: повадился петь малышам «В лесу родилась елочка» таким страшным голосом, что… Но, оказывается, его и во дворе-то сегодня не было – наказан. Сашкин дед, отвлекшись на минуту от забивания «козла», поясняет:
– Дашка самолет увидела – и ка-ак заревет! Домой рванула и на порожках растянулась.
– Какой самолет? – удивляется мама.
– Обыкновенный. Два крыла, а между ними, надо полагать, шасси, – ухмыляется Сашкин дед. – Странно, конечно…
Странно.
Странно, что в тот же вечер Даша, прежде засыпавшая только при свете ночника, настойчиво просит маму погасить свет. Поразмыслив, мама успокаивается: сама же давно хотела отучить Дашку от этой привычки. Со временем мама замечает, что странности приключаются в том случае, если Дашка беспокойно спала ночью.
Даше пятый год. Крутится за обеденным столом, ерзает на стуле, возит ложкой в каше.
– Осторожно, не опрокинь, а то обожжешься, – предостерегает мама. – Если не покушаешь, в горсад не пойдем.
– Мам, а у нас дома может быть пожар?
– С чего это вдруг?
– Ну, вот так вот… Может?
– Вот так вот – не может. Ты же спички зажженные по паласу разбрасывать не будешь, – мама улыбается.
– А если вдруг бомба?
– Какая бомба? – начинает сердиться мама. – Разве сейчас война?
– А если?
– Ну хватит! Лопай кашу – и пошли.
В тот же вечер, тайком от Даши, мама строго-настрого запрещает папе и дедушке смотреть при ребенке фильмы про войну.
– Да мы, вроде как, не... – начинает дедушка.
– А я хочу, чтобы без всяких «вроде»! – отрезает мама. – Все эти «бубух» и «тра-та-та» травмируют детскую психику, и потом…
Потом была история с куклой. Сидели девчонки во дворе, шили наряды для кукол. Ушли на каких-то пять минуточек домой – пополнить запас лоскутков. А мальчишки тут как тут. И кто-то (наверняка этот противный Сашка!) отломал Дашиной кукле руку. И не то чтобы совсем отломал – папа за пару секунд приладил руку назад. Только вот Дашка с куклой играть отказалась наотрез: «Оленька умерла». И в слезы, просто видеть куклу не могла. Вообще, с того дня куклы дома повывелись. Вместо них появились плюшевые игрушки – кошки, собаки, даже тигр и лисица, очень похожая на настоящую.
И другая история. Дашка тогда только-только пошла в первый класс, из школы ее забирала бабушка.
– Ба, а ты знаешь, какой красивый дом был там, где наша школа? Белый-пребелый, окна большие…
– Я тридцать лет тут живу, всегда тут школа была. А что до нее – понятия не имею. Это вам учительница рассказывала?
– Нет. Она тоже не знает, я спрашивала. Это ведь еще до войны было.
– А ты откуда знаешь?
– Просто…
Просто да непросто.
Старательно выписывая в тетрадке палочки и крючочки или рисуя в альбоме, Дашка помогала себе песней. Она знала много песен из мультиков, а еще те, которые в саду к утренникам разучивали, а еще… Пела Дашка и «Темную ночь», и «Огонек» – протяжно так, с тоской. И когда только успела разучить? Мама и бабушка не допытывались. Ну поет и поет, песни-то хорошие.
А в третьем классе Дашка принесла первую двойку по рисованию. Всегда пятерки да пятерки, а тут…
– Мне разрешили… дома перерисовать… – всхлипывая, она достала из портфеля альбом. – А я не понимаю, почему…
На рисунке – березовая роща под синим-синим, без единого облачка, небом.
– А что не так? – не поняла мама. Дашка всегда любила рисовать деревья, и у нее получалось. Двойка-то за что?
– Наталья Владимировна сказала, рисунок не по теме.
– А что за тема-то?
– В школе будет конкурс ко Дню Победы. Это на конкурс.
Мама задумалась.
– Даш, ну, наверное, рисунок все-таки не совсем соответствует. Давай вместе поразмыслим, что можно нарисовать. Исправим мы твою двойку, не переживай… Ну давай салют, что ли?
Мама избрала самый беспроигрышный, на ее взгляд, вариант. И рисовать не то чтобы сложно, и Дашка наверняка согласится, потому как очень любит салюты. Были когда-то опасения: вести ли ее на салют, не испугается ли (бабушка вообще уверяла, что все Дашины странности – от испуга, с тех пор, как ее чуть не покусала собака). Рискнули – и не прогадали. Дашка потом недели две ходила под впечатлением, радостнее, чем в день рождения. А тут…
– Нет, мам, не буду я ничего перерисовывать.
– Почему?
– А потому что все по теме. Только Наталье Владимировне этого никак не объяснишь.
– А давай так: ты – мне, а я – Наталье Владимировне. Хорошо?
Дашка поколебалась, но все-таки отважилась:
– Мам, тут бой был. Тут до сих пор солдаты наши в земле лежат, просто так, без могил.
– Даш, ну ведь это что угодно придумать можно, помнишь, как мы у Экзюпери читали… ну, про змею, которая проглотила слона.
– Я не придумываю, – обиделась Дашка.
– Что же – пусть двойка остается? – решила припугнуть мама.
– Пусть остается, – упрямо ответила дочь.
Вечером, отправив Дашку погулять, семья собралась на экстренный совет.
– Может, все-таки к бабке? Точно говорю, испуг это. У Галин Ванны внучка заикалась после того, как на нее собака кинулась, а бабка отшептала. Есть тут одна сильная, мне посоветовали…
– Мам, ты что, еще и сор из избы выносишь? Будут потом сплетничать…
¬– Ничего я ниоткуда не выношу, просто посоветовали.
– У тебя как у Дашки – просто да просто, а у других пусть потом голова болит!
– И вообще, ты ее еще соком мухоморов отпаивать начни. Я уже все решил. Я говорил с Людой, она устроит нам в частном порядке консультацию у хорошего доктора, у своей знакомой. Чтобы можно было не в больнице, а так, как будто бы в гости.
И Дашку повели «в гости». Новая знакомая с забавным «щебечущим» именем Виталина Витальевна сразу понравилась Дашке. Потому что разговаривала с ней, как со взрослой. Пили чай, ели шоколадные конфеты, предусмотрительно купленные мамой, и неторопливо беседовали. Виталина Витальевна ничего не спрашивала об учебе. Ее интересовало, какие книги читает Даша, чем собирается заниматься, когда окончит школу, о чем вообще мечтает. Дашка отвечала с удовольствием, поведала даже, что каждый год в День рождения ждет, что ей подарят собаку («Помните, как в «Малыше и Карлсоне»?») и что, когда вырастет, хочет стать инженером, как папа («Это ведь здорово, когда много людей работают сообща ради какой-то цели? И здорово чувствовать, что ты… ну, тоже можешь помочь, поучаствовать…»). Распрощались весьма душевно. Дашка не слышала, как Виталина Витальевна, задержавшись с мамой на пороге, говорит вполголоса:
– Нет повода для беспокойства. У вас вполне адекватный ребенок, даже несколько опережающий сверстников в развитии. Это опережение и могло повлиять на некоторую нестабильность в эмоциональной сфере. Даше интереснее со взрослыми, нежели с детьми, отсюда некоторый дефицит общения… Знаете, что бы я порекомендовала? Если позволяют жилищные условия, заведите собаку.
По дороге домой мама начала выспрашивать, собаки какой породы нравятся Даше.
– Они мне все нравятся. Только немецкую овчарку – не надо…
В результате, поразмыслив, купили фокстерьера – и места занимает немного, и линяет не то чтобы очень.
Страсти улеглись. Объяснение «у меня эмоционально восприимчивый ребенок» вполне устраивало маму. Настолько, что эта фраза нет-нет да мелькала в телефонных разговорах с подругами.
Даше шел уже пятнадцатый год, когда однажды вечером она принесла маме книгу в красном переплете.
– Мам, положи куда-нибудь у себя. Мне… понимаешь, я не могу, когда она у меня в комнате…
Маме хватило беглого взгляда, чтобы понять: книга про войну.
– Только не уноси ее… ну, совсем. Там стихи очень хорошие… Военных лет. Просто есть такие… такие, от которых страшно делается, понимаешь?
– Откуда она вообще взялась? Вроде, я ничего подобного не покупала.
– Это я купила. Мне стихи понравились…
– Тебя не поймешь – то «понравились», то «страшно»!
– Так тоже бывает. Не спрашивай. Просто положи где-нибудь у себя. Я иногда ее просить буду.
За последующие три года Даша брала книгу три или четыре раза, и каждый раз возвращала маме «на хранение». Мама привыкла и к этой причуде, привычно утешая себя: «Перерастет»… Хотя куда уж там расти!

В последние дни последних Дашкиных школьных каникул всей семьей собрались за грибами. Дашка любила эти торжественные выезды с детства: к ним начинали готовиться дня за два – за три, а потом еще два-три дня варили, жарили, консервировали. Знакомые грибники присоветовали поехать на Альшань – сказали, грибов там в этом году видимо-невидимо. И деревенским хватает, и приезжие остаются довольны. «И проводника, если нужен, в деревне за пару бутылок можно нанять», – доверительно сообщили знакомые. По их рассказам Альшань уже представлялась каким-то грибным Эльдорадо.
Поселок по нынешним временам был большой – десятка два домов. Правда, судя по встречным, население – одни старики… Нет, вот пара пацанят на великах… Вот девчонка лет шести, сидя на крылечке, сосредоточенно заплетает кукле косу…
Два десятка домов. И – полуразрушенный храм. От побелки давным-давно не осталось и следа, только кирпичная кладка, стены буровато-красные, в выщерблинах и выбоинах. Ни дверей, ни оконных рам. Крест не золотом отблескивает – сталью.
Дашка остановилась. Глядя на нее, остановились и остальные.
– Даш, ну чего ты?
– Тихо… – то ли просьба, то ли утверждение.
И правда, для городского жителя тишина здесь нереальная… Идиллия!
– Здесь был концлагерь, – сказала Дашка – и почувствовала, что в этот миг и для папы, и для мамы, и для бабушки эта яркая картинка померкла, стала чем-то наподобие старой фотографии. А для нее, для Дашки, сделалась еще ярче, такой яркой, что заслезились глаза.
– С чего ты взяла? – надтреснутым голосом спросила мама.
– Пойдем, – коротко ответила Дашка.
И пошла уверенно мимо храма, мимо глухого забора чьей-то усадьбы, мимо одноэтажного домика, на котором мама успела заметить вывеску «Альшанская неполная средняя школа». А за школой – черная ограда, зеленый холм и четырехгранная пирамида обелиска. «Здесь покоятся красноармейцы и командиры, погибшие зимой 1941-42…».
Наверное, маме не нужно было расспрашивать, но…
– Что ты хочешь услышать? – устало спросила Дашка. – То, что я вижу во сне войну? Или то, что я вижу ее не только во сне… не только… когда вот так, рядом… Пусть бессвязно, пусть отдельными вспышками, но – вижу. Не как в кино. Настоящую.
И добавила совсем тихо:
– Это больно. Но по-другому я не хочу.
Об этом ее упрямом «не хочу» мама вспомнила год спустя, когда Дашка, готовившаяся в политех (уже и подвязки были, а куда ж нынче без них?), вдруг заявила:
– Буду поступать на истфак. Сашка поможет подготовиться.
Сашка перешел на пятый курс. К удивлению всех, кто знал его с детства, впереди явственно вырисовывались красный диплом и если не аспирантура, то уж точно музейная работа.
Мама не верила, что Дашка поступит. Ведь ни на курсы не ходила, ни…
Дашка поступила. «Легко, можно сказать, играючи», – не без гордости рапортовала мама по телефону любопытным подругам.
А следующим летом, едва сдав экзамены, уехала с Сашкой и его друзьями «в поле». Так и сказала маме. Мама не уразумела.
– Поднимать наших бойцов. Так понятнее?
Понятнее-то оно понятнее, но…
– Даша, а как же практика?
– Я надеялась договориться в деканате, чтобы засчитали. Тогда не пришлось бы по этому поводу париться, – Дашка поморщилась. – Так нет же, декан начал толковать про образовательный процесс. Так что на следующей неделе вернусь. А пока хоть чем-нибудь помогу.

Перед тем, как отправиться в город, Дашка отозвала Сашу в сторону и, стоя на берегу измельчавшей речушки, название которой позабыли уже и последние местные жители, придумав взамен снисходительное прозвище, указала на холм по ту сторону:
– Метров пять левее… там летчица и стрелок-радист. Не спрашивай ни о чем, просто проверь.
– Я и не спрашиваю, – серьезно ответил Сашка. – Жаль только, что поднимать без тебя будем.

+1

2

КОНФЛИКТ ПОКОЛЕНИЙ

– Нет, ну это вообще ни в какие рамки! Я понимаю, старость не радость, но он же вообще чокнутый!
– Ириш, ну не надо так... Наш Димка тоже не подарок, ты же знаешь...
– Димка еще ребенок! Можно ведь было просто сказать! Если уж весь из себя такой принципиальный, пришел бы к нам, мы бы сами с Димкой поговорили, наказали бы, в конце концов. А этому дураку старому – бутылку, так сказать, за моральный ущерб!
– Ириш, он же только по праздникам...
– Бутылка коньяка на халяву – вот тебе и праздник. Хотя с его-то пенсией он может этим коньяком ноги мыть. Куда вообще он деньги девает? Небось у каждого внука по две сберкнижки. А краску купить и рабочих нанять, чтоб забор этот поганый покрасить, – это ему раз плюнуть. Устроил скандал на пустом месте!
– Ириш, ну он же только...
– Что "только"?! Между прочим, он на ребенка руку поднял! А еще в школе работал! Нет, можешь ничего не говорить, солдафон – он и есть солдафон.
Вот уже пятый год Владимир Афанасьевич Титаренко жил в пригородной деревне Овсяниково, которую с его легкой руки стали называть без пяти минут городом – за пять минут можно было дойти неторопливым шагом до городской окраины. А вот характер у дедули был нелегкий и с соседями старый солдат не поладил. Ни с Лаврушиными, ни с Коростелевыми. С Лаврушиными неизменно перебрасывался через забор мусором; трудно сказать, кто начал этот бесконечный матч. С Коростелевыми с первого же дня вел столь же бесконечные переговоры, то и дело перераставшие в скандал, по поводу старых коростелевских яблонь, ветки которых вольготно возлежали на общем заборе... На том самом заборе, уличную часть которого расписал в соответствии с собственными пристрастиями Димка Лаврушин, а Владимир Афанасьевич поблагодарил юное дарование парой подзатыльников. Лаврушины и Титаренко снова повздорили. Глядя на Лаврушиных и Коростелевых, сосед из дома напротив, крайне интеллигентный и, как следствие, крайне подверженный чужому влиянию Михал Семеныч Перекатов, перестал здороваться с Титаренко.
С этого момента началась холодная война: Лаврушины при встрече холодно кивали Владимиру Афанасьевичу, Коростелевы в случае крайней необходимости холодно говорили соседу несколько слов, Перекатов притворялся ледяной статуей. Тем более что и для обсуждения (не сплетен, что вы, что вы! интеллигентные люди не сплетничают, а просто пытаются понять, с кем свела их судьба!) Титаренко интереса не представлял. Соседи в первую же неделю узнали о нем все: подполковник в отставке, по выходе на пенсию еще добрых двадцать лет подрабатывал в школе военруком, не иначе как от скуки, а может, и вправду деньги для внуков копил. Внуков у него двое, но живут где-то за Уралом... может, вообще на Дальнем Востоке, а сын дослужился до полковника и по сей день, вроде бы, служит, не иначе как до генерала дослужится.
А Владимир Афанасьевич, отпраздновав без особого шума семидесятипятилетие, вышел в отставку и вот уже четвертый год занимался только огородничеством – вот уж охота пуще неволи, было бы для кого все эти помидоры-огурцы растить, а деду много ли надо? Отдыхал бы себе, телевизор смотрел. Так ведь нет же, что ни весна – копается день напролет в земле, как будто бы клад ищет или оборону держать готовится. А бывает, обопрется на лопату и стоит, смотрит насмешливо, как Инга Коростелева рубится с приятелями на деревянных мечах.
Инга, конечно, давно уже не ребенок, в этом году выпускные экзамены в школе сдает. Так ведь и игры у нее непростые – ролевые. Вот закончатся экзамены, попрощается Инга со школой, поступит в институт – и уедет вместе с Лизкой-Элизавиэль и Пашкой-Дариэлем на большую, невиданную до сих пор Игру. Но как все это объяснить зловредному ехидно усмехающемуся деду?! И ведь, как назло, отец покосившийся забор чинить наотрез отказывается, говорит – у Титаренко денег побольше, чем у нас, пусть и заморачивается... Еще целых два месяца до возвращения в родной лес Ингрейд, разведчице светлых эльфов, предстоит жить на этих пограничных землях, еще два месяца будет наблюдать за ней из-за деревьев недружелюбный тролль...
Инга горестно вздыхает – и показывает деду язык. Дед, конечно, не увидит – согнулся над грядкой... Ой! В этот самый момент дед поднимает голову и... Нет, ничего не сказал. Но ведь видел же, видел! Инге обидно до слез. И немножечко стыдно. Но все-таки обида пересиливает стыд. Она зла и на деда, и на предстоящий завтра экзамен... на все экзамены – препятствия на пути к волшебному лесу. Ну да ладно, герою полагается преодолевать препятствия, а иначе какой же он герой?
…А вот то, что настоящих героев заставляют окучивать картошку – очень сомнительно! Да только вот не время сейчас ссориться с отцом, очень уж нужны деньги, ведь без настоящего эльфийского плаща на Игру не поедешь. Со вздохом посмотрев на лежащий в траве меч, Инга взялась за тяпку.
А работать легче с песней. Так всегда прабабушка говорила. Прабабушка много песен знала. Пусть не современных, но хороших. Она и правнуков с этими песнями баюкала, и в ветеранской самодеятельности выступала. Голос у прабабушки был молодой-молодой. Пятый год, как прабабушки нет, а Инга все ее любимые песни помнит до словечка. И про землянку, и про то, как девушка провожала бойца. И самую-самую:

Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают...

Владимир Афанасьевич знал много песен, но эту любил больше других. Вот и сейчас слушал – и вспоминал сталинградского гавроша Володьку Титаренко. И не верилось ему, что он, Володька, – давным-давно ветеран.
Он дослушал до конца. Хотя у него было дело, не терпящее отлагательства. Он собирался в город за краской. И так уже непозволительно долго – второй день – чернеет на заборе намалеванная Димкой Лаврушиным свастика.

0

3

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Анна Михайловна преподавала в школе. Ее фамилия звучала прямо-таки по-пушкински – Берестова. И, разумеется, преподавала она русский язык и литературу.
Преподавала? Нет, она не преподавала, она учительствовала – в том самом старинном, исконном смысле слова. Сколько поколений учеников сменилось на ее памяти – об этом знала только она, ведь даже директор когда-то был ее учеником. «Одним из любимых учеников», – говорил он с гордостью. И при этом все знали, что любимчиков Анна Михайловна не терпит. Требовательная до бескомпромиссности, она была требовательна и к себе… пожалуй, более всего – к себе. Случилось ей однажды, себе на горе, процитировать несколько поэтических строк Дельвига.
– Это не Дельвиг, это Вяземский! – торжествующе провозгласил Никита Смолов, известный любитель ловить учителей на слове.
– Я уточню, – коротко ответила Анна Михайловна. На уроке она минуты не теряла даром.
На следующий день, за минуту до начала урока, она во всеуслышание объявила:
– Вы правы, Никита. Извините. Эти строки действительно принадлежат перу Петра Андреевича Вяземского.
Мгновение помолчала и добавила веско:
– Но хочу напомнить всем вам, что в школе более месяца действует приказ директора, запрещающий пользоваться мобильными телефонами во время уроков. Давайте договоримся: если вам будет необходимо – исключительно в познавательных целях – выйти в Интернет на уроке, вы попросите разрешения.
– В Интернет – как в туалет, – громким шепотом прокомментировал остромысл и острослов Сашка Максимов.
– Дисциплина – один из краеугольных камней любой деятельности, Саша, – спокойно отозвалась Анна Михайловна. – Прошу к доске.
Это ее старомодное «прошу к доске», помнили родители многих нынешних десятиклассников. Помнили чуть ли не каждую двойку и чуть ли не каждую пятерку, полученную у Анны Михайловны. И то, и другое являлось событием из ряда вон. «Пятерка – отличные знания и ни единой претензии. Двойка – полное незнание. Увы, система оценок несовершенна, в полной мере можно оперировать лишь двумя – «хорошо» и «удовлетворительно». А в этом интервале – множество вариантов. На мой взгляд – недопустимое множество, но что поделать?» Скажи это кто-то другой, с ним, возможно, и поспорили бы. Но в устах Анны Михайловны эти слова звучали как высокая истина.
– Знаешь, сегодня на родительском собрании я видела Анну Михайловну Берестову. Сколько лет, как я школу окончила?.. Почти что тридцать. А Анна Михайловна не меняется, – заметила мама Никиты.
– Вечный бальзаковский возраст? – Никита хмыкнул.
– Похоже на то. И вообще, она молодец. Ты этого не поймешь, потому что, во-первых, ты мужчина, а во-вторых – слишком молод.
Доподлинно было известно, что Анна Михайловна живет на честную учительскую зарплату. Да и муж ее до пенсии работал на заводе инженером, даже не главным.
– Вы, как всегда, замечательно выглядите! – неизменно приветствовал Анну Михайловну директор. И ничуть не кривил душой. Каким-то непостижимым образом Анна Михайловна умудрялась иметь весьма приличный гардероб, всегда была причесана, как будто только что из парикмахерской, безупречности ее маникюра завидовали старшеклассницы – казалось, она ни разу в жизни ногтя не сломала.
– Мам, ты не знаешь, у нашей Анны Михайловны дети есть? – спросила как-то вечером Карина Климовских.
– Три дочери. Как там в русских народных сказках? Три сестры?
– Это не в сказках, это у Чехова. Правда, что ли, трое детей?
– А чему ты удивляешься? Это сейчас трое в семье – странность, а раньше… Да у Анны Михайловны внуки, наверное, тебе ровесники, если не старше.
– Глядя на нее, нипочем не скажешь, что она стирает… ну, или у плиты стоит.
– Просто Анна Михайловна – очень организованный человек. И вас, баловней великовозрастных, хоть чему-то научить пытается. Между прочим, Мишка Смирнов, ну, из третьего подъезда, в прошлом году без всяких курсов, репетиторов и взяток на филологический поступил, а ведь звезд с неба не хватал…
Правда-то оно правда, только вот проливая пот и слезы над очередным сочинением очень трудно признать, что Анна Михайловна действует во благо!
Как бы то ни было, время стирало из памяти бывших школьников имена и лица одноклассников, порою, через двадцать лет после выпуска мучительно трудно вспоминалось отчество физрука – Сергеевич или Семенович? а может, Степанович? – но Анну Михайловну помнили все.
Она входила в класс ровно за минуту до звонка на урок. Из года в год – минута в минуту. И начинала урок строго по звонку.
Так и сегодня – вошла… И остановилась у дверей. Звонок прозвенел. Анна Михайловна продолжала стоять. Потом медленно наклонилась и подняла с пола серовато-бурый кусочек хлебного мякиша размером не больше спичечного коробка.
– Ну, сейчас начнется! – с притворным безразличием сказал Никите Сашка. Ведь это он, Сашка, на перемене притащил из столовки с полбуханки хлеба: «Май на дворе, а кто хочет типа в снежки?» – Что-нибудь вроде «у вас берез год выпускной, а вы как в начальной школе»!
Тем временем Анна Михайловна положила хлеб на учительский стол, оглядела класс – внимательно, молча. Подошла в доске, взяла мел.
– Тема нашего урока…
И вывела четким красивым почерком: «Хлеб наш насущный».
– Все еще хуже, чем ты думал, – Никита вздохнул. – Будет нравоучение, как в пресловутой начальной школе: столько людей трудится, чтобы хлеб каждый день появлялся на вашем столе, а вы, поросята неблагодарные…
– Анна Михайловна никогда так не говорит, – Карина, обернувшись, бросила обиженный взгляд.
– Так или иначе – главное, по сути правильно.
– В мае сорок первого года мне исполнилось четыре года, – тихо, как будто бы в глубокой задумчивости, заговорила Анна Михайловна. – Удивительная вещь – детская память. Она сохраняет такие подробности, что только удивляться остается. Я до сих пор помню, как мама шила мне к празднику платье, белое-белое, а папа подсмеивался: «На выданье, что ли, готовишь?» А бабушка вздыхала: «Очень уж маркое, для крохи-то». А на праздничном пироге я сама – с бабушкиной помощью, конечно, – написала: «Мне четыре года». Я потом долго этот пирог вспоминала… две блокадных зимы. Папа был на фронте, бабушка однажды пошла на Неву за водой и не вернулась, мы остались с мамой вдвоем. Мама уходила на работу. Дома было очень холодно… так холодно, что я не могла играть, не могла даже побегать, чтобы согреться. У нас в кухне стояла большая плита. Я шла в кухню и прижималась к этой плите, мне почему-то казалось, что так теплее. И ждала маму. А потом… Вы, может быть, читали о такой болезни, она называется цинга.
– От нее зубы выпадают, – жалобно сказала Карина.
На задней парте хихикнули. Анна Михайловна как будто бы не услышала. А может быть, и вправду не услышала.
– Не только. Сначала человек чувствует слабость, быстро устает. Со временем у него начинают болеть суставы, ему трудно ходить… Все труднее и труднее. И однажды человек ложится – и может больше вообще не встать. Моя мама тяжело болела цингой и уже не могла ходить на работу. Кому-то нужно было получать хлеб по карточкам, и мама сказала: «Ты уже большая девочка, ты хорошо помнишь дорогу на завод, иди за хлебом». Хлеб выдавали там, где работал человек. Моя мама, до того, как слегла, работала на химкомбинате, я много раз ходила вместе с ней и, действительно, могла без труда найти дорогу. Хлеб выдавали в столовой. Большая была столовая… а конец очереди – на улице. Добрые люди пропускали меня вперед, пропускали… И я оказалась в каком-нибудь десятке шагов от стойки, на которой резали хлеб. От одного запаха в глазах потемнело. Я достала карточки… Карточки – это квадратики, напечатанные на листе бумаги. Когда ты получаешь хлеб на один день, один квадратик вырезают. Месяц только начался, поэтому лист был чуть-чуть надрезан с краю. Стою, жду. И тут ко мне подходит женщина. Если вы смотрели фильмы о войне, вы можете себе представить красавицу тех времен – шляпка, перчатки, пальто по фигуре, а через плечо – лисья шкура, да не просто шкура – лиса с головой и лапами. Такая вот женщина подошла ко мне, и спросила: «Хочешь, я возьму без очереди?» Еще бы! Хочется есть, очень хочется, и дома больная мама. Я отдала карточки. Через несколько минут женщина вернулась, она и вправду принесла хлеба, а листок с карточками сунула мне в руку скомканным. Уж не знаю, почему, но я здесь же, сразу же расправила листок. И увидела, что карточки вырезаны на неделю вперед. На неделю – это значит, что мы умрем голодной смертью…
Анна Михайловна помолчала одно мгновение. Она глядела в класс – но не на кого-то, а просто – в класс, как если бы перед ней было пустое помещение.
– Наверное, в такие минуты и складывается характер. У меня был небогатый выбор – умереть или что-нибудь придумать, что-то предпринять. И я пошла искать маминого начальника, я видела его несколько раз, когда приходила с мамой. Нашла. «Дяденька, тетенька мне дырку вырезала!» Он с полуслова понял меня, спросил только: «Узнать ее сможешь?» Я кивнула. Мы нашли ее там же, где она и была, – в столовой. Она забирала карточки у мальчика чуть постарше меня. Ее вывели, что было дальше, я не знаю. А начальник начал расспрашивать меня, что с мамой. Я рассказала. Тогда он вызывал двух девушек-дружинниц, они пошли со мной. И потом еще несколько месяцев ухаживали за моей мамой, она выздоровела, и… Наверное, доведись мне вернуться в прошлое, я узнала бы их с первого взгляда. Худенькие, хрупкие, в чем душа держится, они помогали тем, кто был еще слабее. Их потертые ватники казались мне лучше любых модных пальто.
– Вы больше с ними не встречались? – несмело спросила Карина.
– Нет. Весной сорок третьего года нас эвакуировали из Ленинграда, и больше я туда не вернулась. Нет, были, конечно, поездки к родственникам, экскурсии, но жила я в других местах. Когда началось освоение целины, я поехала туда добровольцем. Я думала, целина – это хлеб, хлеб для всей страны, вдоволь. Мы приехали в чисто поле, казалось, мы готовы к любым трудностям. Только не к той, с которой встретились. Целину не осваивали, ее штурмовали, бездумно, на ура. А хлеб, первый целинный хлеб негде оказалось хранить, нечем вывозить, и он гнил под навесами, сооруженными на скорую руку, а то и вовсе под открытым небом… песенный целинный хлеб, который в мирное время снова стал редким товаром.
– Анна Михайловна, но сейчас все по-другому… – вот уж этот Сашка, нет бы ему помолчать!
– Согласна. Многое изменилось. И многое – не в лучшую сторону. Но вы сыты – и это счастье, большое счастье, – со спокойной улыбкой  ответила учительница.
И, помолчав, добавила:
– Я не буду говорить о том, что память – ваш долг. Эти слова ничего не значат, пока жизнь не наполнила их содержанием. Я скажу иначе: память – это честь. Честь для того, кому она дается.
Звонок. Большая перемена.
– Ну что, в столовку? – подначил Никита.
– Глянь, – сказал Сашка.
Они стояли в коридоре возле старого, примелькавшегося с первых школьных лет, стенда. Стенда, на который никогда не обращали внимания. А сейчас вот стояли и читали:

Ленинград. Холодные дома
В утреннем тумане – словно небыль.
Полнятся бедою закрома.
Ну а люди… люди просят хлеба.

Грузно поднимается Нева,
Вверх, всё вверх – до неба ледяного.
Облака – весенний караван…
Мама! Мы весну встречаем снова!

    А.М. Берестова.

+1

4

ЖЕМЧУЖНЫЙ МОСТ

Этот берег
Кто сказал, что у человека только одна жизнь? Наверняка – клинический оптимист. Потому что если одна жизнь, то и смерть одна. Не так уж и страшно звучит, если вдуматься. В конце концов, каким жил, таким и уйдешь. Если очень повезет, даже себя потерять не успеешь.
А если ты вернешься, то уже другим. Початым. И лишнее знание – катастрофически лишнее – будет медленно, но верно тебя выпивать. На какой из жизней ты поймешь, что остался пустой сосуд? Который и разбивать-то не хочется. Желание сопутствует смыслу, а смысла-то и нет.
Отец умер легко – во сне. Все, как полагается, жалели: такой молодой! Сокрушались: столько еще мог сделать! Облекали по-современному прагматичные суждения в вековечную форму плача с подвывом: такие перспективы открывались! столько планов прахом пошло! И никто не подумал – повезло.
Бабушка умирала трижды, сама посчитала. Впервые – в сорок первом, в вагоне, зажатом между двумя, искореженными бомбежкой. Но в двадцать лет, да когда с тобой два десятка детдомовцев, которых ты везешь в эвакуацию, быстро воскресаешь. В сорок третьем она вернулась домой, отогрелась у материнского очага. Чтобы потом замерзнуть: ходила в райцентр за лекарством для тетки, да замешкалась, да сбилась с дороги, да попала в метель. А остов танка – не дом, больше на могилу похоже. Плюс еще десять лет и минус уже две жизни: вынули из петли после того, как схоронила сына – младенца, первенца. Четвертая смерть медлила не много и не мало – четыре десятка лет. Ходила вокруг да около, то приманивала, то пугала, то дразнилась, то вела дружелюбные беседы. Бабушка с ней разговаривала. Думала, что сама с собой, а на самом деле – с ней. Жаловалась: «Ох, как я жить-то устала, как устала». Просила: «Мне бы еще месяцок-другой... До внуков дожила, мне бы еще правнуков повидать». Стремительно опустошающийся сосуд. Правнучка родилась через полгода после...
В пятнадцать лет я впервые в жизни загремела в больницу по причине более чем тривиальной – аппендицит. Но мне казалось, что я умру, ну вот непременно. Если не во время операции (уф-ф-ф, это уже позади!), то от бесконечных разговоров соседок по палате, больничных таких разговоров – как если бы всё-всё-всё сосредоточилось в пределах нашего склепа, а мир за его пределами перестал существовать. Мой персональный постап закончился, едва я перешагнула порог: мир как будто бы только меня и поджидал, чтобы учинить весеннюю феерию беснующейся жизни.
В двадцать пять получилось иначе. Началось с обыкновенной, как утренний бутерброд, дурости, с канонического «а на слабо?», без которого не было бы множества хороших книжек и множества плохих поступков. В итоге – затяжное-тяжкое перемирие со смертью. И потом, когда она ушла, взяв контрибуцию – одну из моих жизней, радости бытия как-то не спешили возвращаться. Потом явились, похожие на первопоселенцев, осваивающих дикую территорию, – такие же вечно настороженные и временами дерзкие. Я стала боязливее, но при этом меня неодолимо потянуло в авантюры.
Звучит как в романе? Как бы не так! Мое житье не просто благопристойно, оно старомодно, как черно-белое кино. Говорят ведь – имя определяет судьбу. Может, конечно, это и мракобесие, туманом поднимающееся из болот Средневековья, однако… Много вы знаете Нин тридцати лет от роду? Бабушек Нин и тетушек Нин – полным-полно. А я если и тетушка, то исключительно для Зайчонки. Потому как Зайчонкина мама – моя родная сестра. И должность у меня под стать имени – смотритель в музее. Работа для пенсионерок. Была когда-то. Для меня же – просто благо… Вы никогда не задумывались: слова «благо» и «блат» созвучны? Грустно улыбаюсь. Меня угораздило получить инженерную специальность в тот год, когда в нашем замечательном городе начали закрываться заводы. Мне бы переучиться на повара или парикмахера, так нет же – гонор помешал. А вот принять благодеяние от давней маменькиной приятельницы дозволил. Странная у него избирательность. И, кажется, я знаю, почему… Ну, то есть, догадываюсь. Предпочитаю формулировку помягче, а то, не ровен час, у психиатра возникнет жесткая и однозначная.
Ну и в какие, спрашивается, авантюры может пуститься такая, как я? Разве что под карнизом, с которого сосульки падают, пройти… Или это не авантюра, а просто дурость? Как бы то ни было, меня тянет на рискованные эксперименты. Уже не на слабо. Они пустоту заполняют – сначала адреналин, вкус опасности, а потом послевкусие – страх. Если человек боится, значит, ему есть, что терять. Что-то более весомое, нежели очередная жизнь. Что-то более…

+1

5

Тот берег
«Я мыслю, следовательно, я существую», – любил повторять Федька-студент вслед за каким-то историческим чудиком, наверно, таким же любителем потрепаться о том о сем. Вся рота, не исключая лейтенанта Ковалева, у которого за плечами были ФЗУ и ускоренные курсы, молчком восторгалась Федькиной начитанностью и умением буквально с ходу (и на ходу, когда даже бывалые еле ноги переставляют, не то чтоб языком молотить) пускаться в разглагольствования о чем угодно. Ну а вслух его только ленивый не высмеивал. И даже пару раз грозились вломить. А однажды и вправду вломили, было дело. И правильно. На кой черт людей тревожить, с видом знатока рассуждать о жизни и смерти? Дескать, пока я мыслю, я испытываю страдания. Даже если мыслю я всего лишь о том, что неплохо было бы согреться и пожрать горяченького. И низменность этих мыслей удваивает страдания. А смерть – это отсутствие мыслей, чувств, памяти… так чего ж ее бояться?
Нашел, о чем поговорить за час до атаки. Первой, кстати, в его, Федькиной, жизни. И чуть было не ставшей последней.
Однако ж студент не утихомирился. Его больше не били. Уходили, лишних слов не говоря, да и все. Федька без слушателей страдал. И даже стишки втайне – так он думал – слагать начал, заумные какие-то. И тоже про смерть, как будто бы нарочно судьбу искушал.
Только вот судьба-то – не девчонка в парке, на премудрую болтовню да на стишки не ведется. Дотопал студент до самой Праги. А тетрадочку свою не донес, спалил. Еще в сорок третьем. На пепелище сожженной фрицами деревни с озорным названием Колпачки. Без рисовки спалил, стыдливо, никто и не узнал…
Никто? Это как посмотреть. С точки зрения такого завзятого материалиста, как Федька, – никто. Да ведь и он, хоть и материалист, но давно уж не завзятый. Без малого семьдесят лет, как не завзятый. Увидал он в тот день в Колпачках не только рыжую кошку, одичавшую… а еще верней – безумную, но и кого-то еще. По сей день нет-нет да подумает: почудилось? И с каждым годом все сильней верит: нет, не почудилось. Хотя мало ли, какие призраки поселяются в сознании человека, когда ему восемьдесят девять лет?..
Память не уходит вместе с жизнью. Не уходит, но изменяется.
Ты видишь былое множества людей. Ты знаешь о них то, чего они сами не запомнили или захотели забыть. Ты видишь судьбы – не теряющиеся обрывки нитей, а реки, впадающие в величайшую из рек. Ты можешь окликнуть по имени того, кто сам позабыл, как мать назвала его.
Но ты не помнишь своего имени. Не помнишь, как ты погиб.
Ты – один из тысяч Неизвестных Солдат Державы, о которой говорят, что она перестала существовать.
Врут ведь, сволочи.

+1

6

Этот берег
Гости ушли. Коротаю оставшееся до сна время на кухне. Трижды любимый вид досуга – мытье посуды. Нынче, по случаю Зайчонкиного Дня рождения, – не скучненьких «ходовых» тарелок, а парадного тетьлизиного сервиза, выдержанного в самых что ни на есть аристократических тонах. Даже капли средства для мытья посуды кажутся жемчужинами на бледно-голубом шелке. С каждой вымытой тарелкой жизнь становится чище и красивее. Внутри – гармония: сытость, легкое алкогольное опьянение... и безразличие ко всему на свете. Не прошло и четверти часа, а мне уже пофигу и вечное сеструхино нытье, как тяжко в России без мужа-олигарха, и Зайчонкины гурманские капризы, и даже Юлькин треп о ее фантастических успехах на литфорумах. Раньше хоть Юльку я воспринимала без напряга. Прочие родные и близкие – сеструха, и маман, и обе тетки – давным-давно живут в собственных реальностях, слегка пересекающихся друг с другом… аккурат настолько, чтобы периодически изливать друг другу душу и под эту марку брать в долг без отдачи и вымогать услуги, маленькие и не очень. Ну и любовь к Зайчонке нас объединяет, избаловали девчонку… да и ладно, кому от этого плохо-то? Трудно будет при встрече с реальным миром? Угу. Только вот не верится, что даже спартанское домашнее воспитание может эту встречу смягчить. Ну, помечется Зайчонка по этому реальному, да в свой собственный и уйдет, как все мы.
Именно из-за Зайчонки наши с Катюхой миры пересеклись в этот раз. Маман с теть Лидой с бодрой песней о бархатном сезоне укатили на юга, теть Лиза пустилась в погоню за очередной синей птицей, которая, сдается мне, на поверку окажется индюком – опять-таки очередным – самой что ни на есть ординарной расцветки. То есть ни на одной из двух квартир не осталось штатной кухарки. Вообще-то, в нашем небольшом семействе умеют готовить аж четверо. Да вот незадача: трое в отъезде, а четвертый – кухонный комбайн. Выражаясь буквально, а не фигурально. Хороший такой комбайн, и не скажешь, что китайской национальности. Причем живет он не в семейной трешке, а в тетьлизиной, выщипанной у одного из индюков, однушке. То есть – по месту моего временного пребывания в качестве сторожа и цветовода. Двойной удар по нервам, между прочим… ну да не будем о грустном.
Кухарка из меня – чуть получше, чем из Катюхи (и чуть похуже, чем из нее же педагог), однако ж сестра уболтала – и я попробовала себя в качестве многофункционального организатора детского праздника. Хотя какой он, нафиг, детский, если всех детей на нем – одна именинница. Да еще, может, наша общая и очень давняя подруга Юлька, стремительно впадающая в детство на почве сидения в соцсетях. Итог: под старые мультяшные песенки, испохабленные современной аранжировкой, Зайчонка, морщась, запивала газировкой салатики и бутербродики, мы бестрепетно закусывали тем же самым красное вино. Говорили кто о чем и даже исхитрились не поругаться… да что тут исхитряться-то? Ругаются люди за какой-то интерес, а нам было просто скучно.
Потом они очень вовремя ушли – как раз чтобы попасть на последнюю маршрутку и свалить на меня гору немытой посуды, способную стать погребальным курганом для великана. Я зажгла свет в комнате. И в кухне. И даже в ванной, которую правильнее было бы именовать совмещенным санузлом, спасибо добрым дядям-архитекторам… или среди них затесалась-таки тетя? больно уж логика женская. А заодно и оба телевизора включила. Идиотизм? Угу. Дай Бог, чтобы не диагноз.
И я, одна во всем этом электрическом безумстве, намываю роскошный, бледно-голубой с золотом, сервиз, и капли средства для мытья посуды отблескивают жемчужно…
Ненавижу жемчуг!
Сильнее, чем жемчуг, ненавижу разве что плюшевых зайцев. Но все убеждены, что я их обожаю. И дарят, дарят, дарят по всякому случаю, с детских лет и до сих пор. Моя комната в трешке давно уже стала коммуналкой для выводка плюшевых уродцев самх что ни на есть противоестественных цветов, избавиться от которых – обидеть дарителей, откровенно и цинично. На это у меня духу не хватает. Я ограничиваюсь тем, что увешиваю искусственными жемчугами, тоже, разумеется, дареными, плюшевые особи, идентифицированные мною (по умилительно-дебильным мордуленциям и совсем уж отъявленно дебильным колерам) как самки плюшевых ушастиков. Сомневаюсь, что конформизм погубит вселенную, но мне он определенно на пользу не идет: зайцы и жемчуга вытесняют… нет, просто выдавливают меня из моего жизненного пространства. Даже если не принимать во внимание житейскую абсурдность ситуации, на символическом уровне тоже что-то не срастается: как ни погляди, ерничество какое-то выходит… Зайцы – это плодовитость. Жемчуг – скорбь и слезы. А зайцы-то плюшевые, смастряченные если не в Подмосковье, то где-нибудь в окрестностях Пекина. А жемчуг – выращенный в неволе. Бесплодные усилия и смех сквозь слезы. Моя жизнь, как она есть…
…Вот только новостей мне сейчас и не хватает! Для поднятия жизненного тонуса, иначе и не скажешь! Я успеваю переключить канал, прежде чем пульт выскальзывает из рук, скользких от моющего средства.

+1

7

Ну конечно! Я бы удивилась, если бы вышло иначе: на экране то ли остов хаты, то ли сараюшка какая, лохмы бурой соломы еле держатся на почти черных стропилах, а в зазоры между бревнами сочится такой свет, что глаз режет. Такой свет, что душа на волю просится.
А там, за стеной, – смерть. Пока что не видится – ощущается. До такой степени явственно, что руки немеют. У меня. Как у тех, что на экране, – не знаю.
Мне бы поднять пульт, переключить. А я стою и смотрю. Щурясь от бьющего из щелей света, пытаюсь разглядеть, петлицы у бойцов или погоны. Как будто бы сейчас ничего важнее нет и быть не может. Не успеваю – в нервически звенящую мелодию музыкального сопровождения то ли врезаются, то ли вплетаются, ведя собственную партию, автоматные очереди с той стороны стены, и сыплется, застя свет, соломенная труха.
А потом я вижу улицу. Какие-то хозяйственные постройки без дверей… телегу… уцелевший кусок забора.
И нескольких немцев. Движутся короткими перебежками… У одного за спиной ранец. Огнеметчики. Ясно, куда движутся. Трава под их ногами кажется серой, как будто бы с фельдграу обильно падает пепел.
К оконному проему подобрались…
…И – темнота.
Свет вырубили. У-у-у, мля!
Скрутило. Кажется, сердце развалилось на мелкие кусочки, стекающие к кончикам пальцев. Пульсируют так, что ощупью найденную спичку зажигаю с четвертой… а может, с десятой попытки. Не считаю. Просто судорожно чиркаю, пока не вспыхивает слабенький огонек. И, стараясь не замечать теней на стенах, отыскиваю пакетик с тоненькими нарядными свечками – куплены были на именинный торт, да забыла я про них. Вот и пригодились.
Надо переключиться. Перещелкнуть себя на другой канал. Подумать о чем-нибудь хорошем. В сумке – книжица фэнтези. Про эльфов. Только сегодня приобрела, на работе с десяток страниц прочитала. Ничего так. Может, дальше будет даже интересно. Но читать при таком свете – нереально, больно уж свечки малы. А зажигать их надо по одной. Черт знает, когда электричество дадут.
Закрываю воду, чтобы слышать каждый шорох. И сижу трясусь. И мне совсем не стыдно, что я такая вот трусиха. Хотя бы потому, что об этом никто не знает и не узнает. Ну и не только поэтому.
Катюха, вон, после того, как мы с ней сходили в киношку на ужастик в 3D, две ночи, по ее же собственному признанию, спала с включенным ночником. И, когда меня на хи-хи пробило, хвастливо заявила, что она, дескать, натура впечатлительная. А я бегемотиха толстокожая, в киношке фыркала и фольгой от шоколадки шуршала вместо того, чтобы честно бояться, и чтобы страху было не меньше чем на две сотни, уплаченные за билет. Не, конечно, она не так сказала, это мое очень вольное переложение, но суть сохранена.
Угу, а впечатлительная теть Лиза как насмотрится криминальных новостей – ходит и переживает, что никак не сподобится на окна решетки поставить (на втором-то этаже!), и думает, как же ей, женщине одинокой и по определению беззащитной, от черных риэлторов спасаться. А уж если вспомнит, в каком достопримечательном доме ей посчастливилось жить, – тихие жалобы перерастают в стенания.
Район-то хороший, если не сказать – отличный. Раньше сплошь профессура и чиновники селились, сейчас еще и пару элиток выстроили. Чистая публика, центр города. И здесь же – памятник архитектуры XIX века, не украшенный мемориальной бронзовой табличкой, зато обнесенный трехметровым забором с колючей проволокой и отделенный от жилых домов чем-то вроде полосы отчуждения – неглубоким рвом с чахлой травкой – и липовой аллейкой. Сурово и благообразно. Ибо памятник архитектуры – тюрьма. Вполне себе действующая.
И надо было такому случиться: тетьлизина пятиэтажка – единственный дом, стоящий не то ту сторону аллейки, а по эту. Благо, те, кто додумался до столь близкого соседства, наскребли здравого смысла – и торцевую стену сделали глухой… или, правильнее сказать, слепой. И из тетьлизиных окон открывается вид на супермаркет.
А невпечатлительной мне находиться здесь тяжко по другой причине.

+1

8

Как ни старайся, мысли все равно упираются в стену. В кухонную стену, оклеенную обоями с россыпью легкомысленных ромашками. И помнится, что за этой стеной – еще одна, сложенная из буровато-красного кирпича стена централа. А между ними – бетонная побеленная… Если встать и подобраться к окну, без труда различишь ее меж черных разлапистых еловых силуэтов. Жуткий театр теней.
Да и стену кухни темнота, слегка разбавленная тусклым и неровным заоконным светом и слабеньким, нездешним каким-то свечным, превратила в экран. Что виделось мне на этом экране, удавалось в слова не облекать. А вот забыть о том, что за этой стеной, я не сумела бы, даже если бы загодя додумалась заменить красное вино водкой.
О тех, кто за этой стеной…
Переезд теть Лизы в персональную однушку из семейной трешки приключился одновременно с моей запоздалой первой любовью, по совместительству – первым маминым большим разочарованием во мне. Она ведь, по ее глубокому убеждению, воспитывала меня так, что моим избранником неизбежно должен был стать анекдотический хороший мальчик из приличной семьи. И, мягко говоря, очень удивилась, когда в моей жизни вдруг обнаружился Юрка Теплов, бывший одноклассник и постоянная головная боль нашей тихой, вечно усталой классной руководительницы. А во взрослой жизни – обычный шалопут со смутной мечтой о прекрасном завтра. Причем – не только для себя, но и для других. Этим, наверное, он меня и привлек. А еще – тем, что, в отличие от моей родни, не порывался приурочить начало настоящей жизни к моменту сбытия мечт, а просто жил – что называется, здесь и сейчас. Вот такая вот гармоничная личность, в качестве несомненного бонуса наделенная способностью рассеивать мое мрачное настроение.
Из всех моих лояльна к нему была одна только теть Лиза. Ну а уж таким жестом доброй воли, как приглашение на пироги, пренебрегать было нельзя ни в коем случае. И мы радостно отправились по не знакомому пока адресу, имея ориентир – четче некуда. Памятник архитектуры вызвал вялый интерес. По крайней мере, у меня – я до теткиного переселения и не подозревала, что у нас подобное сооружение имеется, а на днях порылась в глобальной сети и вычитала, что при последнем царе в нашей тюрьме сам Дзержинский сидел. Ну а Юрка любой истории предпочитал спортивные новости и рвался к телевизору, а заодно к пирожкам с яблоками. И потому мы от остановки ринулись сразу в гости, не доходя до достопримечательного узилища каких-нибудь двух десятков шагов.
А вот на обратном пути, пресытившись и теткиной сдобой, и новостями, спортивными и домашними, решили прогуляться и заодно тюрьму поближе поглядеть. Пошли по кратчайшей – и набрели на огороженный побеленным бетонным забором ухоженный скверик: аккуратные елочки, две асфальтовые дорожки сходятся в одну, пошире, чистые зеленые газоны, почему-то в виде холмиков… неужто и до дворовой архитектуры добралась мода на альпийские горки? Разве что скамеек нет… и безлюдно: ни влюбленных парочек, ни родителей с малышами. Мне стало жуть как не по себе – не люблю такие вот заброшенные пространства, даже если совсем рядом, в соседнем дворе, полно народу. Июньский воскресный вечер, сумерки – как топленое молоко…
А Юрку безлюдье даже обрадовало.
– Нинка, давай пофоткаемся, гля, как шикарно – никто лишний в кадр не влезет! – крикнул он, уже взбегая на ближайшую горку и приготовившись позировать.
– Юр, пойдем отсюда, а? – принялась канючить я.
Вышло как-то очень нервически, и, чтобы моему парню не пришло в голову посчитать меня истеричкой, я торопливо выдала первое, что взбрело в голову:
– Как раз в кино на вечерний сеанс успеем.
Юрка поглядел на меня сверху вниз, улыбнулся не без ехидства:
– Ты ж кино не любишь! Так и скажи – застеснялась. Ты ж у нас девочка воспитанная – по газонам не ходить и все такое.
– К сожалению, это не газон, молодой человек, – голос за моей спиной был совсем тихий, и в нем не было ничего угрожающего, потустороннего – тем более. Но меня прошиб холодный пот. Я обернулась, чувствуя, что двигаюсь как деревянная кукла. В трех шагах от меня стоял маленький, сухонький дедушка в темно-сером пиджаке старого покроя, не мятом, нет, – обмявшемся по фигуре. И с орденскими колодками.

+1

9

Это потом, несколькими годами позже, сценаристы фильмов о попаданцах придумали эффектный и жутковатый сюжетный ход: какая-нибудь старушка становится проводницей компании молодых балбесов туда, где им придется экстремально быстро взрослеть.
А мы… мы никуда не перенеслись, мы просто ухнули в бездонную яму, когда услыхали:
– Это могила. И вон там – тоже могила. И там. И в одной из них моя мать и мой младший брат. Про мать говорили, что она помогала подпольщикам. А Борьке было всего тринадцать лет, – он говорил ровно-ровно, даже паузы между словами как будто бы вымерял по ударам сердца.
Не знаю, повзрослел ли в тот момент Юрка, что же до меня – я почувствовала себя ребенком, которого потеряли навсегда.
Это страшнее чем страх. Страх заполняет пустоту. А тут словно дырка в груди там, где должно быть сердце.
Сколько раз после этого я ходила к теткиному дому по асфальтовым дорожкам кладбища жертв фашизма, сколько раз останавливалась у приземистого графитно-серого обелиска и читала слова: «Здесь захоронено 5000 советских граждан, замученных и расстрелянных фашистами в 1941-1943 годах». Так и не свыклась. Говорят, человек ко всему привыкает. А я не умею ни привыкать, ни забывать.

Тот берег
Тебе почему-то лучше всего помнится, что ты любил кино. Все равно какое, но больше всего – про красных дьяволят и про Чапаева. Вроде, и смотрел кино уже не мальцом голопузым, а все сказку выдумать норовил: не утонул Чапаев вовсе, это просто река укрыла его – надурила беляков и выручила героя. И стоит только рассказать ей, что нет теперь врагов, одни друзья, да так рассказать, чтоб поверила, – и вернет она Чапая. А может, слово какое заветное знать надо. А Шурка Кошелев, у которого мать работала в библиотеке, выкопал в какой-то книжке историю о купце по имени Садко: тот будто бы в гостях у морского царя побывал и домой жив-здоров вернулся. Правда, Шурку никто слушать не захотел: во-первых, книжку он так и не показал, во-вторых, никому не верилось, что это былина, былины – они ж только про героев, а здесь купчина-толстосум, да еще у царя гостил, хоть и у морского. Шурка подумал-подумал – да и сочинил свою собственную историю. О том, как попал Чапай в речное царство и устроил там пролетарскую революцию. И когда всех врагов победит – только тогда вернется…
А может, и не сам сочинил, а вычитал где. Шурка – он всегда приврать-прихвастнуть любил, хоть и свой в доску парень. В последнюю встречу тоже рассказывал, что учится в бронетанковом, без запинки сыпал полупонятными словами типа «балансирные подвески» и «крупнозвенчатая гусеница», отчаянно жестикулируя, изображал, как на учениях они форсировали водную преграду…
Теперь-то ты знаешь, что в танковое Шурка только мечтал поступить, но дальше медкомиссии его не пустили. И пошел он на завод, писал для многотиражки, а в скором времени мог гордиться должностью корреспондента районной газеты. Мог – да не гордился, чудак человек. А там – война. И погиб он не в горящей БТ-шке. Но на переднем крае. Геройски погиб – выполняя порученное дело. И легли в стопку бумаг на редакторском столе статья, оборванная на полуслове и недописанное письмо родным. Никто не дернулся переслать, потому что уже знали: родных-то и нет.
Повезло Шурке.

+1

10

А рыжий Колька, у которого больше, чем у всех остальных, разгорались глаза от Шуркиных рассказов, до сих пор жив. Единственный из вас. Правда, не рыжий он давно и даже не седой – лысый. К сорока годам облысел, блокадная зима, говорит, виновата. Но скрипит, скрипит, молодчага, даже в прошлом еще году картошку на даче копал. А потом пек в золе, как вы когда-то в поле за домами. Для правнуков. Может, вправду за всех за вас доживает? Хоть и не помнит уже ваших лиц, а теперь и имена забывать начал.
А ты вот помнишь. И видишь всех – как на экране кинотеатра. Видишь их жизни и смерти. И можешь каждого окликнуть по имени. Да только не услышат они тебя и в ответ не позовут. Может быть, потому, что ты ушел первым. Позвали бы – и вспомнил бы ты свое имя, вспомнил бы себя… только надо ли? Ты делишь с каждым его судьбу. Потому что видишь – и не умеешь забывать.
А на той стороне кто-то зажег поминальную свечу. Вон какой огонек беспокойный, сильный, к небу тянется, рассвет торопит. На твоем берегу все реже светает. А ты любишь утро, как раньше – это ты точно помнишь – любил вечера.
Небо еще не просветлело, а вода уже сделалась багряной, как знамя Победы. От реки идет тепло, словно от огня. Но ты все равно разводишь костер. Пламя стелется по земле, языки – будто руки, силящиеся обнять, защитить кого-то… того, кто зажег свечу.

Этот берег
Мучительно хочется пить. Протягиваю руку к графину на подоконнике. Стекло холоднее, чем рука мертвеца. Проливаю воду на стол… к счастью, и в стакан все ж таки попадает. А еще – в блюдце, которое у меня вместо подсвечника. Благо, оплавившийся парафин надежно удерживает свечку вертикально.
Огонь растекается по воде. Это жутко – когда вода горит, и желтое пламя отсвечивает то белым, то красным. Вода горит – и пахнет дымом и железом. Не просто каким-то там металлом – именно железом.
Я когда-то читала, что у мужчин железа в крови больше, чем у женщин.
Мне иногда думается, что в нашей реке вода до сих пор с привкусом крови. И слышится, как на рассвете, в часы расстрелов, воют от боли и ужаса красные стены тюрьмы. Так сейчас пишут поэты. Но ведь было время – так писали фронтовые журналисты. И, надо понимать, не для красного словца. Потому что знали: бывают слова цвета крови. И произносить их просто так, чтобы образ удачный вышел, нельзя. И Денька, знакомый поисковик, который частенько забредает к нам в музей, как-то обмолвился, что теперь уверен: у земли есть способность помнить. То-то и оно, что обмолвился. Потому как продолжать не стал, ни полсловечка.
Иной раз накатывает на меня: а может, уехать туда, докуда война не добралась? Вдруг там я стану нормальным человеком? И отвыкну шарахаться от теней на стенах. И встречаться буду только с ныне живущими…
– …с женщиной, пережившей настоящую личную драму!

+1

11

В голове взорвалась если не мина, то, по крайней мере, китайская петарда. Я еще и затылком о стену приложилась, когда отшатнулась. Радость-то какая – белый свет снова белый. Точнее, желтоватый, электрический.
– Для тех, кто только к нам присоединился! – вел наступление на аудиторию ведущий, в тщательно проработанном облике которого в равных долях соединились интеллигентность и эпатаж. – Наша сегодняшняя тема: «Я – жертва пластических хирургов», – стремительно обернулся к гостье, смахивающей на мужика блондинке и, разом изобразив на подвижной физиономии сострадание и азарт потребовал: – Мы слушаем вашу историю, Анжелика!
Вот уж всю жизнь мечтала! Даже не знаю о чем больше – о губах, как у этой дурищи, на которых так и хочется опробовать губозакатывающую машинку, или об откровениях, слетающих с этих прямо-таки выдающихся уст!
Я осторожно, будто боясь обжечься, взяла пульт и, глубоко вдохнув, наугад нажала кнопку.
Душа, ты, помнится, сегодня просила фэнтезятины? Получи и распишись! С эльфами, правда, неувязочка вышла, но драконы, если верить аборигенам, имеют место быть. Можно, правда, и не верить, ибо Средневековье, даже очень условное, кошмарит темный народец дикими суевериями. Ладно, драконы-не драконы, а прекрасные принцессы, рыцари, маги и даже попаданцы наличествуют, полный комплект. А главное, сняли это кино тогда, когда в нашей стране, не знаю, как в мире, про фэнтези еще слыхом не слыхивали. Мать говорила просто и понятно: красивая сказка о любви. Я же впервые увидела этот фильм, будучи в таких летах когда ни о какой любви еще думать не думают. Но меня захватила идея нерукотворного моста между мирами, чудесным образом возникающего в лунный день 31 июня. Захватила настолько, что я не раз рисовала не возведенный – сотканный из множества звездочек мост. И себя на мосту. В длинном платье а-ля принцесса Милисента и с кудряшками на голове а-ля первая красавица двора Жанка.Ну и, конечно, фантазировала, кто с той стороны придет на мост. Нет-нет, никаких томных вздохов и дурацких поцелуев! На встречу являлись обычно те, кого мне больше всего не хватало именно сейчас. Когда рассорилась с лучшей подругой Любочкой, пришла девочка, имя которой я сейчас и не воспроизведу, какое-то бессмысленное нагромождение звуков, тогда казавшееся мне потрясающе красивым. С ней было куда интереснее, потому что с ней мы играли не только в догонялки и «выбивалочку», но и в морские приключения. Когда Пашка Караваев наотрез отказался принять меня в свою компанию, потому что я девчонка, на мосту меня и вовсе целая команда поджидала. Которой я была просто необходима, причем чуть ли не в качестве идейного вдохновителя. Когда родители подарили каким-то знакомым мою болонку Тошку, потому что устали от шерсти на ковре и от шума, ко мне прибежала по звездному мосту большая черная овчарка.
И никогда, никогда не приходили на мост те, встречи с кем я больше всего боялась и больше всего ждала.
Ждала потому, что они мне роднее любой родни. А боялась…
Все, хватит! Куда-то не туда меня опять понесло! Не отвлекаться!
С экрана принцесса Милисента в платье какого-то невообразимого оттенка белого – то ли серебристого, то ли золотистого, то ли голубоватого, то ли лиловатого – смотрит прямо, жестко, настороженно, хотя на губах полуулыбка, поет то ли вальс, то ли колыбельную:

Всё может кончиться, внезапно кончиться,
Ты не теряй меня в мерцанье звёзд,
Чтоб одиночество, вдруг одиночество
Вновь не разрушило наш звёздный мост…

Машинально перевожу взгляд на окно. Даже сквозь мытое еще «под весну» стекло звезды видны. Вот это я засиделась! Интересно, который же должен быть час, ежели учесть, что завтра – самый долгий день в году?
В блюдечке на столе догорает почему-то не погашенная мною свеча. Вечер тихий-тихий, ни ветерка, ни сквознячка, а пламя колеблется, тянется вверх и в сторону. В сторону окна. Мне становится жарко, а сердце стынет.

…Всё может кончиться, внезапно кончиться,
Ты не теряй меня в мерцанье звёзд…

Спать. Немедленно. С включенным ночником. И по возможности – без снов.

+1

12

Очень хорошо, Леся! Пронзительно! Во время чтения вспомнила газетную статью про "поисковиков", в "КП", еще, кажется из начала 90-х. Там журналист писал о том, что некоторые поисковики чувствуют, где искать надо. Но там была просто газетная дуристика, а здесь всё с душой и со смыслом... И опять-таки, цепляет. Героиня живая.

+1

13

Римма написал(а):

некоторые поисковики чувствуют, где искать надо. Но там была просто газетная дуристика

Нет, не дуристика. НЕКОТОРЫЕ, действительно, чувствуют. Лично знавал таких. После ночёвки в районе поиска показывали - довольно точно - где надо бить щупом (металлоискатели тогда были дефицитом). Часто натыкались на останки. Жаль, это очень редкий дар.
"Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам", как, якобы. сказал один датский принц...

0

14

Цинни
Очень сильно написано!

Краском написал(а):

Нет, не дуристика. НЕКОТОРЫЕ, действительно, чувствуют. Лично знавал таких...

Тоже доводилось видеть нечто подобное.
Например, в 1993-м году я лично наблюдал, как примерно таким же непостижимым образом один старый сотрудник уголовного розыска нашел сброшенный киллерами ПМ рядом с их "путём отхода" с места убийства. Пистолет лежал в тракторном колесе, полузатопленном в мелкой и предельно захламленной речушке, протекающей в одном из промышленных районов нашего города...
Тогда это было для меня весьма удивительно, однако потом относился к таким вещам уже спокойнее, так как за время службы приходилось сталкиваться и с другими "странностями".

Отредактировано Иванов (2014-10-13 02:02:59)

+1

15

Очень сильная вещь! Впечаляет, за душу берет!

+1


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Антифашистский сборник, проза