Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Статьи, очерки, фельетоны » ВАРШАВСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ. Н.П. Авенариус


ВАРШАВСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ. Н.П. Авенариус

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

Об этих мемуарах мне приходилось слышать не раз - в основном, упоминания в книгах эмигрантов. В Интернете, насколько я знаю, их текста нет от слова "вообще", а материал - на мой взгляд - весьма интересный.
Случайно мне удалось получить журнальную версию. К сожалению, свободного времени для быстрой обработки довольно объёмного текста почти не имею, так что выкладывать текст буду отрывками и не регулярно. Но лучше так, чем вообще никак...
Было бы хорошо и приятно, если при перепечатке отрывков давалась ссылка сюда, на "Книги - Империи!"
Итак, приступим.

http://i11.pixs.ru/storage/4/9/7/awenarius4_4252449_21580497.jpg

«ИСТОР. ВЕСТН.» МАЙ 1904 Г. XCVI
ВАРШАВСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Покойный автор предлагаемых читателям любопытных воспоминаний, Николай Петрович Авенариус, написал их еще в 1885 году вовремя летнего досуга от своей педагогической деятельности. Сын лютеранского пастора и кабинетного ученого, он родился 31-го августа 1834 года в городе царском селе, где получил и первоначальное образование в церковной школе своего отца; затем воспитывался в 5-й и 3-й петербургских гимназиях (в последней пансионером) и, наконец, в главном педагогическом институте. Успешно окончив здесь курс по историко-филологическому факультету, Николай Петрович определился преподавателем немецкого языка и истории во 2-ю петербургскую гимназию. Своими педагогическими приемами обратив на себя внимание министерства народного просвещения, занятого тогда, в числе других реформ, разработкой проекта всеобщей обязательной грамоты, он был причислен по ученому комитету министерства и командирован в германию и Швейцарию для ознакомления с тамошними учительскими семинариями. По возвращении, осенью 1863 г., в Россию, он занялся устройством первой учительской семинарии — Молодечненской — в северо-западном крае, а в следующем году устроил такую же семинарию для военного ведомства в Москве. Вслед затем (осенью и 1864 г.) Ему было предложено место инспектора классов в Варшавском Александринско-Мариинском девичьем институте. Совпало это с польским восстанием шестидесятых годов, и для проведения русских начал в варшавском институте, насквозь пропитанном польским духом, требовались со стороны новой начальницы института (А.И. Случевской, матери поэта К.К. Случевского) и нового инспектора классов большая энергия и не меньший такт. Этому-то периоду посвящены печатаемые нами посмертные записки Н.П. Авенариуса. Пробыв на тяжелом посту инспектора Варшавского института более 20 лет, Николай Петрович перешел в 1885 г. На такую же должность в Белостокский институт, а пятнадцать лет спустя по совершенно расстроенному здоровью, окончательно оставил службу. В молодые годы всего более увлекаясь историей, а в зрелом возрасте археологией, Николай Петрович мог предаваться любимому своему делу почти исключительно во время летнего отдыха. Тогда им писались педагогические статьи и ученые исследования, печатавшиеся с 1858 г. В разных журналах (в «Подснежнике», «Воспитании», «Педагогическом сборнике», «Журнале Министерства народного просвещения», «Записках Императорской Академии наук», «Записках Императорского археологической комиссии», «Berliner Blatter fur Unterricht und Erziehung»). Кроме того, им составлено руководство педагогики. По археологии же он не ограничивался одною кабинетною работой, а руководил раскопками целых сотен старинных могил в губерниях гродненской, минской и полтавской. Особенно успешны были его раскопки в Дрогочинском городище, где им собрано более двух тысяч предметов древности; из числа их загадочные древнерусские пломбы возбудили среди наших археологов оживленную полемику. По выходе в отставку Николай Петрович прожил всего три года и скончался 3-го июля 1903 г. в городе Ковне. Но добрая память о нем, как о человеке, не только глубоко преданном своему служебному долгу, но и прямодушном, отзывчивом и сердечном, навсегда сохранится у большинства его бывших воспитанниц и сослуживцев.

0

2

ВСТУПЛЕНИЕ К ВОСПОМИНАНИЯМ.
Двадцать один год в Варшаве! Понимаете ли, господа что это значит? Нет, не понимаете, потому что никто из смертных не провел столько лет в Варшаве в одной и той же должности, кроме меня одного. Варшава для поляка — рай, пуп мира; для русского — станция на большой дороге. Приехал, плюнул и удрал, или приехал на пять лет за получением льготной пенсии и также удрал. Бесконечной вереницей тянутся передо мною тени промелькнувших чрез Варшаву русских карьеристов, кто в звездах и с майоратом в придачу, кто с видом разочарования или отчаяния, а кое-кто и с бубновым тузом на спине. Немногие, выслужив пенсию, остались в Варшаве, да и то лишь на время для окончания воспитания детей или из-за зазнобушки.
Правда, есть еще человек пять-шесть старичков, одиноких или женатых на польках, давно бросивших службу и забывших родину. Но ведь это единицы. А толпа только заглядывает в Варшаву и, не помянув ее добрым словом, снова садится в вагон.
Пора и мне укладываться. Приехал я в Варшаву молодым человеком, полным надежд. Приехал на короткое время, много на два года. Теперь голова моя бела, как лунь; надежды улыбнулись и исчезли; дети понемногу разносятся по белу свету и уже не приковывают к одному месту; из старых друзей и знакомых никого нет. К тому же настали новые времена. Многое из того, что лет двадцать тому назад считалось белым, называется теперь черным, и наоборот. Пора мне очистить место свежему поколению. После каникул еду в Варшаву уже в последний раз вводит в свою должность новое лицо. Там месяц, другой, — и прощай Варшава!
Занимая скромную должность, так сказать, не выезжая из Варшавы с лишком двадцать лет, я видел немного, но все-таки более многих других, стоявших ближе к кормилу, пишу виденное и испытанное, пока оно не исчезло из памяти.

0

3

I.
ПРИЕЗД В ВАРШАВУ.
7-го октября 1864 года я получил от Федора Федоровича Витте, директора правительственной комиссии народного просвещения в царстве польском, следующую телеграмму: «Вчера Совет управления Царства утвердил вас в должности инспектора классов Варшавского Александринско-Мариинского института. Приезжайте немедленно».
В тот же день я продал за бесценок все свое хозяйство, на другой день выехал из Москвы, несколько дней провел в Петербурге для получения подъемных и 15-го октября выезжал в Варшаву.
Как теперь помню минуту нашего приезда. Погода была отчаянная. Дождь не лил, а хлестал во все стороны. Дети, из которых одному было 5 месяцев, другому 2 ½ года, усталые и больные, ревели благим матом. Брат яков, встретивший нас на вокзале, усадил нас в допотопные варшавские дрожки, не защищающие от встречного дождя, и повез в город. Тогда еще не было постоянного каменного моста, и нужно было ехать плавучим мостом, выходившим на крутую Беднарскую улицу и оттуда на Краковское предместье, которое в том месте, где теперь находится сквер, состояло из двух узких переулков, отделенных рядом старинных мрачных домов. Вообще Варшава произвела на нас при первом знакомстве с нею самое невыгодное впечатление. Остановились мы в саксонской гостинице, на козьей улице, знаменитой не только своей темнотой и ужасной мостовой, но и тем, что в ней по настоящее время сохранились четырехэтажные дома в одно окно.
На следующее утро отправился я к Витте. От него я узнал, что все предметы в институте, как вообще во всех заведениях царства, преподаются по-польски, и что, поступив на службу по ведомству комиссии просвещения, я не только теряю 7 лет службы по министерству народного просвещения, но обязан прослужить до получения пенсии не 25, а 35 лет, то есть 17 лишних. Следствием этих сюрпризов было то, что, возвратившись в гостиницу, я тотчас же слег в жестокой желтухе. Доктор Мяновский, ректор главной школы, которого Витте прислал ко мне, дней через десять кое-как поставил меня опять на ноги. Затем нужно было надеть мундир и отправиться визитами по списку, собственноручно составленному самим Фёдором Фёдоровичем. Этот список сохранился у меня по настоящее время, и я дорожу им. Вот они, сильные тогдашнего варшавского мира, двадцать с лишком человек! Теперь из них никого уже нет. Человек 6 — 7 еще числятся в живых, на покое или в сенате, а все прочие, между ними и сам автор списка, уже давно покоятся вечным сном. Скажу об них несколько слов, по крайней мере, о тех, с которыми меня позже сталкивала судьба.

0

4

II
Фёдор Фёдорович Витте

Ф.Ф. Витте, как уже сказало выше, был главный начальник учебной части в царстве Польском, а с тем вместе и мой непосредственный начальник. Центральным местом управления считался тогда так называемый совет управления царства. Собственно говоря, это была промежуточная инстанция, чрез которую все комиссии, своего рода маленькие министерства, посылали свои дела в комитет по делам царства, находившийся в Петербурге. В совете управления, кроме главных директоров комиссий, заседали и разные почетные старики-поляки. Прения происходили на международном языке — французском. Помню, раз Фёдор Фёдорович рассказывал мне, как советь управления большинством голосов решил изгнать из средних учебных заведений французский язык, как язык вредный.
— А на каком языке решался этот вопрос? — спрашиваю я.
— Конечно, на французском! — ответил Витте.
Фёдор Фёдорович быль родом латыш, сын простого лесника. Мне рассказывали, что он обязан первоначальной своей карьерой графу Нессельроде. Однажды, когда граф гостил у какого-то знакомого в Курляндии, он крестил у мужика-лесника сына и обещал его воспитать. Ребенок этот был Фёдор Фёдорович. Так ли оно било или нет, не знаю. За что купил, за то и продаю. Как бы то ни было, но Фёдор Фёдорович сделался студентом педагогического института, где шёл первым.
Однажды в институте произошел какой-то скандаль. Директор Миддендорф потребовал от Витте и товарища его Шмидта, как от так называемых старшин, чтобы они выдали виновных, и когда те отказались наотрез, то их исключили из института и отправили уездными учителями: Витте—в Дерпт, а Шмидта—в Ревель. Когда Витте был уже попечителем Варшавского округа, к нему явился старый его товарищ Шмидт, выслуживший 400 рублей пенсии, с просьбою о месте. Витте даль ему место учителя в Лодзи, и темь доставил возможность выслужить через 5 лет пенсию в 1500 рублей.
В Дерпте, будучи уездным учителем, Витте поступил в университет вольнослушателем и выдержал последовательно экзамен на кандидата, магистра и доктора прав. Прослужив несколько лет по министерству иностранных дел, он сделался инспектором классов в училище правоведения, оттуда был назначен на должность попечителя Киевского учебного округа, а в 1864 году главным директором комиссии просвещения в царстве Польском на правах министра.
Внешность Федора Федоровича была в высшей степени непрезентабельна. Невысокий рост, лицо плоское, рябоватое, маленькие узкие глаза и выдающаяся скулы аттестовали его латышско-финское происхождение. Не могу не припомнить одного комического случая. Мой брать Яков (о котором упомянуто выше), приняв его на вечере у графа Берга за лакея, потребовал от него стакан чая и, когда Витте, скорчив гримасу, отвернулся, повторил свое требование еще более категорическим тоном. Тогда Фёдор Федорович еще раз повернулся на каблуке и гордо показал свою звездную грудь.
Но когда Витте начинал говорить, то несчастная его физиономия забывалась. Я никогда не встречал человека с таким красноречием. Он мог говорить о чем и когда угодно, с жаром и увлечением. Слова так и лились, сопровождаемый соответствующими жестами. Слушая его много раз, я пришел к убеждению, что он быль не актер, как называли его многие другие, но что в данную минуту он всю свою душу влагал в предмет своей речи, каков бы тот ни быль. Дар слова был его главной силой, и этой силой он пользовался неудержимо. Этому дару он обязан своей карьерой, потому что, хотя ума в нем нельзя было отрицать, но им он не превышал многих из окружающих его лиц.
Впрочем, Фёдор Федорович обладал еще и другим выгодным житейским свойством — ловкостью. Он умел и угодить и отказать. Рассказывают следующий случай. Однажды к нему приезжает начальник сводного гвардейского отряда, генерал-адъютант, барон Корф.
— У меня, — говорить, — к вам просьба. Ко мне приехали из Берлина два сына, где они блистательно окончили университетский курс (т. е. выпили несметное количество пива). Один из них продувной малый (ein grosser Schlingel), так я его прочу в дипломаты. Другой — глубокий мыслитель (ein tiefer Denker). Вот о нем-то я и хотел поговорить с вами. Нет ли у вас для него подходящего места?!
— Я, — говорить Фёдор Федоровичу — вас от души благодарю, барон, за честь, которую вы мне оказываете своим предложением, и с величайшею готовностью предоставлю ему какое хотите место. Но, право, не знаю, будут ли эти места подходящие для него. Ведь учительского или инспекторского места он, конечно, не возьмет? (В то время не было еще директоров гимназий).
— Еще бы! — говорит барон, — я и не думал о таких мизерных местах; но ведь у вас полагается по штату помощник?
- Это отличная мысль! — восклицает Витте: — и должность эта как нельзя более отвечала бы положению и способностям вашего сына; но, признаюсь, я не знаю, как быть: мой помощник Михневич через два года выслуживает пенсию, и мне как-то трудно отказать этому достойному старику от места...
- Понятно, — говорить Корф — что об этом не может быть и речи — Так, значить, у вас другого подобного места для моего сына нет? Жаль! Что ж делать? Придётся отдать его в уланы.
Таким образом молодой барон не попал л товарищи министра, а поступил юнкером в уланский полк.
Но Витте был не только краснобай и ловкий человек. Это был человек с теплым сердцем и вполне преданный делу. Иностранец по происхождению, он сослужил службу матушке России и принес в царстве Польском громадную пользу русскому делу. Все крупные реформы в училищном деле совершились там при нем и при его личном участии. Хотя постоянно повторяемое им изречение о «русском знамени» вызывало иногда улыбку, но он верил в это знамя, следовал за ним. Теперь, по прошествии шести лет после его смерти *) (Ф.Ф. Витте скончался в 1879 г.), начинают ценить его заслуги, но вполне могут оценить их только служившие под его начальством.

0

5

Краском написал(а):

советь управления большинством голосов решил изгнать из средних учебных заведений французский язык, как язык вредный.
— А на каком языке решался этот вопрос? — спрашиваю я.
— Конечно, на французском! — ответил Витте.

Со школы из Маяковского помню: "Тифлисская и Казанская академии переписываются по-французски". Думал, чисто хохма такая, а оно вот оно что... Сейчас по-английски принялись. А ведь в брежневско-черненковские времена русский язык даже в Испании изучали в школе, мы по линии Клубов интернациональной дружбы с ребятами из других стран переписывались - их уровень владения русским был, в общем, нормальный, для детей. Из ЧССР, Кубы, Испании той же, ГДР, Бельгии, Болгарии. Это что я помню из нашего КЮД.

0

6

Ещё главка из воспоминаний:

III.
Наместник царства Польского, граф Фёдор Фёдорович Берг.

http://sg.uploads.ru/t/nrh3Q.jpg

Конечно, мой первый визит был к наместнику, графу Федору Федоровичу Бергу. О графе Берге писал много его однофамилец Н.В. Берг в «Русской Старине». Он очернил, оклеветал его, насколько возможно. А если кого покойный фельдмаршал облагодетельствовал, так именно Николая Васильевича. Он дал ему место лектора русского языка в Варшавской главной школе, преобразованной затем в университет, хотя Николай Васильевич не имел даже кандидатской степени. Кроме того, он в течение многих лет давал ему по три тысячи на издание истории польского мятежа. И вот, в этой же книге, изданной на деньги графа, Н.В. Берг забросал его грязью с ног до головы. Не хорошо!
Граф Берг был не кондотьер, не авантюрист высшего полета, каким его рисует Николай Васильевич. Эго был государственный человек в полном смысле слова, возвышавшийся над всеми окружающими его друзьями и недругами. Иногда он был слишком ловок, но и эта ловкость была далеко не дюжинная. Мне рассказывал директор Петроковской гимназии, Солнцев, такой случай. Однажды граф Берг приезжает в Петроков и входит, в сопровождении губернатора и директора, в класс, переделанный из монастырской кельи, со сводами, небелеными стенами, с старыми, некрашенными и изрезанными столами. Директор счел долгом извиниться, объясняя, что гимназия недавно основана, что мебель досталась по наследству от монахов-пиаров и т. п. Берг, не отвечая ни слова, простоял несколько минуть, опустив голову; затем, обратившись к ученикам, сказал:
— Знаете, господа, что этот ваш класс напоминает мне лучшие минуты моей жизни. Лет 60 тому назад я учился в ревельской Domschule, также переделанной из монастыря. Обстановка класса была там такая же скромная, могу сказать — бедная. Столы были такие же старые и изрезанные. И между тем это не мешало нам всем любить науку и любить наше заведение. Надеюсь, что и вы, если Бог вам даст достигнуть моих лет, с таким же уважением и с такою же любовью будете вспоминать о заведении, которое открыло вам дорогу к жизни и сделало вас честными и добрыми людьми.
Эффект этой речи, говорить директор, был поразительный. Гимназисты-поляки после этого говорили о Берге не иначе, как с восторгом.
Но — amicus Plato, sed major arnica Veritas. Не могу умолчать и о другом случае, рисующем Берга с отрицательной стороны. Впрочем, у кого её нет? Однажды люблинский губернатор доносить Бергу о следующем возмутительном факте. На одном вечере, где рассказывали об известном покушении Березовского (Второе по счёту покушение на Александра II, произошедшее в Париже 25 мая 1867 года. Шляхтич Березовский стрелял из двуствольного пистолета, но ствол разорвало, а офицер охраны успел ударить по руке. Вместо императора пуля попала в лошадь. - Краском), какой-то помещик-поляк сказал:
— Господа! когда я был еще мальчиком, отец взял меня с собой на охоту. Я прицелился в зайца и промахнулся. Тогда отец высек меня, промолвив: «не смей делать промаха».
— Что же из этого следует? — спрашивают другие.
— А то, что если меня высекли, то Березовского следует повесить.
Губернатор, донося о случившемся, просит резолюции.
— Посадить этого болтана на три дня под арест, — отвечает наместник.
Вот один факт, а теперь сопоставьте его со следующим. Несколько дней спустя, я был с женой у нашего хорошего знакомого, полковника Симонова. Вдруг входить его адъютант капитан Карганов, и говорит:
— Прощайте, Александр Иванович! Я завтра еду в Ташкент.
— Что так?
— По приказанию наместника.
Дело было вот в чем. Утром граф Берг проезжал по Краковскому предместью, как всегда, с конвоем кубанских казаков. Публика, по обыкновенно, снимала шляпы. Только один не снял её, действительный статский советник Нератов, только что приехавший в Варшаву и не знавший местных обычаев. Казак и хвати его за это нагайкой по лицу. За обедом в клубе была речь об этом происшествии. Карганов имел неосторожность назвать графа далайламой и часа через два получил приказание ехать в Ташкент.
Итак, в одном случае — три дня ареста, в другом — Ташкент!
Да, самолюбие было слабой стороной графа Берга, но ведь самолюбие его было и двигателем его к делам, в которых он является государственным деятелем.
У Берга не было детей, т.-е. была только одна незаконная дочь, выданная им за генерала Ляхницкого. Она и младший племянник были его любимцами. Жена его, итальянка и чуть ли на купленная им у первого мужа, была лет на 10 старше его. Я ее знал уже совершенно дряхлой старухой. Она уже почти ничего не видела и не слышала. Рассказывают, что однажды в приемный день посетил ее и архиепископ Иоанникий. Подойдя к её креслу, он сказал несколько приветственных слов по-русски; она ответила казенной французской фразой и затем, когда архиерей отошел, Опросила у сидящего возле неё лица:
— С какой это дамой я разговаривала?
А у Иоанникия была борода необыкновенно длинная.
Когда было получено в Варшаве извете о смерти в Петербурге графа Берга, то вся прислуга его разбежалась. Бедная старуха-жена его, бывшая при смерти, осталась одна. Если бы не учитель французского языка Плонский, обучавшей детей г-жи Ляхницкой, не бывшей в это время в Варшаве, то некому бы было подать последнюю помощь супруге всемогущего наместника царства.

0

7

IV
Архиепископ Иоанникий

http://sh.uploads.ru/t/N2tLA.jpg

Затем я поехал к архиепископу Иоанникию. Это был добрейший старик, у которого была одна только слабость: очень уж любил он отрезывать купоны. Ласковый и приветливый со всеми, он, однако же, умел при случае показать себя. Когда, однажды, во время архиерейского служения, несколько старших генералов позволили себе разговаривать в церкви, он тут же сказал им такую речь, что им вряд ли поздоровилось.
Впоследствии, когда началось присоединено униатов, Иоанникия перевели в Одессу, где он вскоре и умер.
По поводу Иоанникия я вспоминаю об одном разговоре, хорошо рисующем отношение поляков к русским. Когда было получено известие о смерти Иоанникия, один поляк говорил мне:
— Должно быть, он был превосходный человек.
— А почему вы так думаете?
— Видите, он русский, прожил много лет в Варшаве, а между тем имя его никогда не упоминалось в польском обществе.
Князя Черкасского, Соловьева, Кошелева и многих других на этот раз я не застал дома. Впрочем, и позже я очень мало сталкивался с главными директорами комиссий, за исключением той, в которой состоял сам.

0

8

V.
Почетный попечитель Варшавского института Иван Иванович Фундуклей.

http://s9.uploads.ru/t/NmCzi.jpg

Само собою разумеется, что мне пришлось побывать и у почетного попечителя вашего института, действительная тайного советника Ив. Ив. Фундуклей, сенатора варшавских департаментов сената и главного директора высшей счетной палаты. Фундуклей был родом нежинский грек, сын откупщика, человек страшно богатый. Хотя он жил, относительно, очень скромно и был человек холостой, но он ухитрялся всегда быть без денег. Киевские свои дома он отдал под гимназию своего имени; одесские не хотел отдавать в наем, боясь, как бы жильцы не испортили парижской мебели; великолепное его имение Гурзуф на южном берегу Крыма не приносило ему ни гроша дохода; отличное имение в Польше также. Его не обкрадывал только тот, кто не хотел. Человек он был добрейший, неспособный обидеть кого бы то ни было. Казенного жалованья он не брал и делил его между бедными чиновниками. В большие праздники ворота его квартиры были запружены нищими, настоящими и импровизированными, которые все получали при этом случае по 5-ти рублей. Но, Боже мой, что это был за убогий ум! Однажды меня спросили: видал ли я человека глупее Фундуклея, и я должен был ответить отрицательно. Мне приходилось часто иметь с ним дело, как с почетным попечителем института. Однажды я принес ему показать проект новой формы аттестатов для воспитанниц, русской вместо польской.
— Нет, ее нужно изменить, — говорить Фундуклей. — Напишите так, как было в Пулавском институте.
Я говорю, что не знаю этой формы, и прошу его исправить, как он знает, так как он был председателем совета института. Нет, — говорить, — исправьте сами.
— Да ведь я не знаю, как было в Пулавах, — повторяю я.
— Пустяки! — говорит: — все-таки исправьте по-пулавски.
Я — к Витте: так и так. Витте и научил меня, что сделать. На другой день я опять к Фундуклею. Показываю тот же аттестата и говорю, что исправил его по инструкции Он посмотрел и говорит:
— Вот именно, так я вас и просил поправить. Странно, что вы не поняли с первого разу!
Когда была основана русская гимназия в Варшаве (нынешняя первая), и директором её был назначен младший ординатор Уяздовского госпиталя Орлов за то, что с утра до вечера кричал о необходимости «высоко держать русское знамя», Фундуклей принял звание почётного попечителя этого заведения. Ловкий Орлов, прикрываясь именем убогого, невменяемого старичка-попечителя, сделался вполне неограниченным повелителем гимназии: распоряжался экономическими суммами бесконтрольно, определял и увольнял служащих по усмотрению, раздавал места своими родственникам и проч. До самого упразднения комиссии просвещения Витте не смел и носу показывать в гимназию. Так как Фундуклей ежегодно жертвовал значительный суммы на заведение, то Витте и наместник решили не мешать ему. «Пускай, мол, тешится старик». Нужно полагать, что слухи об автономической русской гимназии, этом status in statu, дошли и до покойного государя. По крайней мере, рассказывают, что когда Берг предложил посетить гимназию, то государь с улыбкой ответил:
— Не смею; ею управляют лишь Фундуклей да Бог.
Раз, уходя от Фундуклея, я ошибкой взял было его шляпу.
— Нет, это не ваша! — закричал старик. — Ваша хотя и новее, но моя дороже. Она стоит 10000 рублей.
— Как так?
— А вы думаете, что жонд народовый позволил бы мне даром носить цилиндр, когда за ношение цилиндра полагалась смертная казнь? Я не хотел расстаться с своим цилиндром, ну, и заплатил 10000 рублей жонду.

0

9

VI
Другие русские деятели в царстве Польском.

Раз затронув вопрос о русских деятелях в царстве, я не могу обойти молчанием и остальных.
Вспоминая о вопросах, считавшихся двадцать лет тому назад серьезными и важными, я вполне сознаю, что в известных случаях difficile est satyram non scribere («Трудно не писать сатиру». Децим Юний Ювенал (ок. 60 — ок.127) — римский поэт-сатирик. - Краском). Много пережил я всевозможных систем, из которых только одна, Милютинская, имела смысл. Но и эта могла рассчитывать на успех единственно в том случае, если бы ее вырастила и позволила ей пустить корни та страшная сила, которая не допускает ни малейших скачков и насилований и которая смеется над всеми кабинетными измышлениями а в особенности над так называемыми кабинет-переворотами. а в особенности над так называемыми переворотами. Сила эта — неумолимое время. Продли судьба жизнь Милютина на много лет, дай она ему подобных ему преемников, тогда, может быть, время оправдало бы его систему. Но едва он сошел со сцены, скажу точнее, в самый момент его удаления от кормила, система его распалась в пух и прах. Когда было получено в Варшаве известие о постигшей его неизлечимой болезни, члены учредительного комитета хотели отслужить за здоровье его молебен. Нерешительный старичок Иоанникий сделал запрос Бергу: служить или не служить? Ответь был: не служить. И вот потихоньку да помаленьку милютинцы начинают, переходить в другой лагерь. Соловьев, Кошелев, Брауншвейг и ближайшие их помощники некоторое время еще пытались продолжать начатое Милютиным дело; но все они, уставши и разочаровавшись, такие скоро один за другим уходили, бросив его систему на произвол судьбы; а меньшая братия, т.-е. именно те, которые стояли лицом к лицу с делом, по большей части, с легким сердцем переходили от Милютинской системы разъединения живущих в Польше национальностей (divide et impera) к системе объединения, затем к системе обрусения, перешли бы ко всякой другой, будь на то приказание начальства. Грустно и гадко вспоминать все виденные мною метаморфозы!
http://s5.uploads.ru/t/PGV3H.gif

Конечно, было и много честных в своем роде людей. Но что было в них толку? Одни говорили:
— Не нам рассуждать; на то есть начальство.
Другие, поопаснее, проводили системы собственного изобретения, вследствие чего путаница происходила невероятная.
Третьи, кроме ежовых рукавиц, ничего не знали. Большая же часть мечтала о скорейшей выслуге льготной пенсии.
Кстати, о ежовых рукавицах, мода на который у нас держится лучше всех прочих. Мы испытали пользу их в своих сношениях с восточными соседями и потому полагаем, что они применимы и к западным. Это — страшная и в высшей степени вредная ошибка. Поляков нужно держать не в ежовых рукавицах, а в бархатных перчатках. Первые только колют, вторыми погладишь-погладишь, да затем и возьмешь, что нужно. Я бесчисленное число раз испытал пользу этих бархатных перчаток. Нужно уметь настоять на своем, в случае необходимости отказать или наказать, но все это не снимая бархатных перчаток. А от ежовых рукавиц, кроме боли, производимой ими, толку нет никакого. Да к тому жетоне, по. большей части, не держатся на руках и в особенности легко сваливаются при первом прикосновении женщин, а женщинами собственно и управляется Привислинский край. Видал я и таких обладателей ежовых рукавиц, на спине которых красовалась переметная сума. Бог с ними, с этими ежовыми рукавицами!

0

10

VII.
Начальница Варшавского института, Анжелика Ивановна Случевская.

http://sf.uploads.ru/t/D6pEQ.jpg

Пора, однако же перейти к рассказу о моем вступлении в должность. В назначенный день Витте привез меня в институт и представил служащим и воспитанницам, собравшимся в большом актовом зале. При этом случае, как и всегда в первые два года, Витте говорил по-французски, не рискуя произнести русское слово перед поляками. Затем, уезжая, приказал мне по возможности скорее представить проект преобразования института. Если бы не начальница, незабвенная Анжелика Ивановна Случевская, то я, конечно, не только не справился бы с своим делом, но, вероятно, на первых порах улетучился бы из Варшавы, подобно многим другим приезжим. Поэтому, прежде, чем говорить об институте, я считаю долгом посвятить несколько строк этой достойной женщине, которой не забуду, пока буду жив.
Анжелика Ивановна по происхождению и воспитанно принадлежала к тому кругу общества, из которого у нас обыкновенно выбираются начальницы институтов, — к великосветскому, т.-е. именно к тому кругу, который менее всего представляет данных для серьезного и дёльного ведения дела. Но ведь нет правила без исключений, и таким исключением из общего правила была Анжелика Ивановна. Она была дочь зажиточного витебского помещика Зарембы, поляка, но протестанта. Хотя мать Анжелики Ивановны была православная, из фамилии Львовых, но сама она и её братья были крещены по реформатскому обряду. Выйдя замуж за члена совета министра финансов Случевского, брат которого был первоприсутствующим сенатором, Анжелика Ивановна, женщина необыкновенно красивая, сделалась центром тогдашнего петербургского beau monde‘а. Все перед ней преклонялись, в честь её писались стихи и сочинялись романсы; словом, все сложилось так, чтобы вскружить голову и баловством испортить ее до мозга костей, как это случается у нас с красивыми и знатными дамами, а между тем Анжелика Ивановна не потонула в этом омуте. Она сделалась примерной, верной женой старика-мужа, отличной матерью своих детей и, не отказываясь от общества, находила время чтением серьезных книг пополнить свое поверхностное воспитание. Когда муж её умер, оставив самые незначительные средства, Анжелика Ивановна принялась за постройку дома, желая обеспечить судьбу своих детей. Но своих денег у неё было мало; пришлось занять у кредитного общества; наконец, когда и этих денег оказалось недостаточно, и доход от дома не покрывал процентов, требуемых кредиторами, Анжелика Ивановна обратилась к своей приятельнице, графине Толстой, с просьбой о казенном месте. В это время было вакантно место в Варшаве, так как прежняя начальница института, занявшаяся специально переводом православных воспитанниц в католичество, была уволена от должности. Анжелику Ивановну назначили начальницею института в июле 1864 г. Кроме врожденного ума и необыкновенного такта в самых затруднительных случаях, Анжелика Ивановна обладала еще другими свойствами, который облегчили ей исполнить трудную её задачу. Во-первых, она, не будучи ни католичкой, ни православной, не была поставлена в необходимость пристать к одному из враждебных лагерей; во-вторых, она говорила хорошо по-польски; в-третьих, она не хотела ломать, не изучив среды, в которой приходилось ей действовать. К моему приезду она уже знала заведение, как свои пять пальцев, но не тронула никого и ничего, выжидая назначения инспектора.

0

11

VIII.
Мой дебют в Варшавском институте.

http://s2.uploads.ru/t/t4w3q.jpg
[На фото - Александро-Мариинский институт (Варшава)]
До моего назначения в Варшавский институт, с самого его основания в 1862 году, не было в нем инспектора. Институтское здание было выстроено в 1863 г. для мужского дворянского института. В 1862 году ученики и преподаватели этого заведения отправились в банду, и институт был закрыт. Вслед заем в том же здании был открыть женский Александринско-Мариинский институт, в составь которого вошли некоторый из воспитательниц и служащих Александринского института в Пулавах (Новой Александрии) и так называемого казенного Мариинского пансиона в Варшаве. Привезли воспитанниц и вещи, назначили фанатичку-начальницу, а общий надзор за заведением поручили ксендзу Якубовскому. Затем, среди беспорядков, происходивших в крае, никто не заботился об Александринско-Мариинском институте, пока насильственный перевод православных воспитанниц в католичество не обратил внимания нового начальства на это заведете. Расскажу теперь свой первый дебют в этой должности.
Анжелика Ивановна меня предупредила, что в учебную часть она до моего приз да не входила, но не могла не заметить некоторой несообразности в распределении занятий воспитанниц. Действительно, несообразность эта была феноменальная. Учителя приходили в институт в свободное от прочих занятий время, нисколько не сообразуясь с тем, сколько уроков в каком классе. Вследствие этого, по расписанию, оказывалось в одном и том же классе сегодня 3 урока, завтра 5, а там 4 или 2. Самого текста расписания уроков не понимаю, потому что он написан по-польски. Вижу, однако, что дело не ладно. Затем, мысленно перекрестившись, начинаю обход классов. Вхожу и спрашиваю преподавателя:
— Что вы преподаете?
— Historia povsaechna.
— Извините, не понимаю: что это значит?
— L'histoire universelle.
Прослушав минут десять непонятный для меня урок, иду в следующий класс.
— Ваш предмет?
— Nauki przyrodrony.
— Что это означает?
— L'historie naturelle.
Иду в третий класс. Сидит дама и что-то прочитывает. Опять тот же вопрос, и оказывается, что её предмет называется «nauka moralaosci», а в французском переводе «lectures morales»,—предмет похвальный, но для меня новый.
Ну, думаю, плохо! Что я поделаю? Никто ни слова по-русски, а я столько же по-польски. Как же мы разговоримся? Беру лист бумаги и циркулярно прошу на французском языке преподавателей собраться на заседание педагогического совета к шести часам вечера. Собираются. Открываю я совет, конечно, по-французски. После краткого введения заявляю, что мне прежде всего хочется познакомиться с будущими своими сослуживцами.
— Где вы получили воспитание? — спрашиваю одного.
— В Петербургском университете.
— А вы?
— В Московском.
— Вы?
— В Киевском.
Оказывается, что все, за исключением одного учителя математики, нигде не учившегося, обучались в русских университетах, а один из них, учитель польской истории, в добавок провел десять лет в Сибири, на поселении.
— Господа, — говорю я тогда, переходя уже с французского на русский язык, — зачем нам играть комедию? Все мы говорим отлично по-русски, так зачем же коверкать чужой язык? С этой минуты будем говорить по-русски, и ученицы нас кое-как поймут, а чего не поймут, то я переведу на французский или немецкий язык.
Нарыв сразу прорвался. В первый раз с основания заведения природные поляки заговорили на ненавистном им русском языке, и, раз заговоривши, уже перестали стесняться. Затем тут же составили новое расписание уроков и разъяснили состав курса. Знаменитая «nauka moralaosci» оказалась ни более, ни менее, как чтение книг ультра-патриотических известной польской писательницы, Таньской, воспитательницы в доме Чарторыжских. Может быть, читалось и что-нибудь более радикальное, но до этого я не мог добраться. История России вовсе не проходилась; но тем подробнее, изучалась история Польши, которую преподавал, как замечено выше, бывши каторжник Гроховский.
— А кто же у вас преподает русский язык?
— C'est moi! —отвечала одна из дам.
При дальнейшем разговоре оказывается, что эта дама, madame Dinsart, не умеет говорить по-русски. Чем дальше, тем лучше!
— Как же вы занимаетесь с детьми предметом, которого сами не знаете?
— Вот видите, русский язык только значится в программе; он не обязателен, и я получаю всего 140 рублей жалованья, и муж мой такой заслуженный человек.
Этот заслуженный человек, недели через две после моего вступления в должность, был выслан по этапу за границу, так как оказался политическим эмиссаром.
Из учителей только преподаватель математики ни слова не знал по-русски. Это был помещик, имение которого было конфисковано за участие его в мятеже. За эти заслуги предместник Ф.Ф. Витте дал ему место в институте. Замечательный это был учитель: во всех классах он занимался одним и тем же переводом злотых на рубли и обратно.
Два педагогических заседания подряд доставили мне множество интересного материала, из которого была мною составлена обстоятельная записка для Ф.Ф. Витте. Витте вполне одобрил мои предположения, и вот началась ломка. Ломать оказалось не трудно, как оно и всегда бывает, но строить было труднее. Исчезли из учебного плана «nauka moralaosci» и польская история, бедный помещик-математик распрощался с институтом, а m-me Dinsart с своим номинальным предметом. Но где взять людей? — вот вопрос. В это время на все учебные заведения в Варшаве было только два русских учителя: Олешкевич и Маркианович, по горло занятых уроками. Все прочие бежали во время восстания. В январе ожидалось утверждение новых штатов для преподавателей русского языка в гимназиях, а вместе с тем и наплыв новых сил. А пока что же? Прежде всего, я пригласил Маркиановича для послеобеденных занятий с православными воспитанницами, которых в то время было всего семь. Затем удалось добыть на несколько дообеденных часов другого учителя, Олешкевича. Сам же я взял (конечно, без вознаграждения) от 2—3 уроков русского языка во всех семи классах, и давай учить девиц первоначальной грамоте. Через несколько месяцев, когда мне удалось пригласить еще одного новоприезжего учителя, я отдал ему часть уроков русского языка, а сам взял историю России. Свободные от собственных уроков часы употреблялись мною на посещение чужих уроков, Так как мне уже не придется возвращаться к этому предмету, то расскажу несколько курьёзов.

P.S. от составителя: Напоминаю: описываемые нравы относятся АЖ к 1863 году - почитай, полтора века тому назад. Польская шляхта и тогда не любила русских и Россию, ограничивших их средневековые привилегии. Похоже, в будущий Союз славянских народов поляки войдут предпоследними, чуть обогнав хорватов. И это проблема, изначально, возникла из-за агрессивного окатоличивания обеих этих национальностей.

0

12

IX.
Учитель географии Котковский.

Учителем географии был никто Котковский, доктор медицины Киевского университета. Он был жената па православной, но дети его остались некрещеными, в ожидании лучших времен. Он выслужился перед родичами тем, что, во-первых, брать его, ксендз Котковский, был одним из самых важных главарей жонда народового, во-вторых, что перевел на польский язык Нестора, доказывая, что Нестор был поляк, и церковнославянский язык есть не что иное, как древне-польское наречие. За эти заслуги доктору Котковскому дали кафедру славянских наречий в Варшавской главной школе, а в придачу уроки географии в институте.
Господин этот сразу показался мне подозрительным, и потому я обратил на него особенное внимание. У него было одно достоинство: он чертил прекрасно карты, даже слишком хорошо, потому что, начертив сгоряча какую-нибудь лишнюю реку, он тут же сочинял для неё и название. Говорил он красно, с необыкновенным жаром, в особенности, когда дело касалось Польши. Та или другая местность внушала ему больший или меньший интерес, смотря по отношениям её к Польше. Так, например, Магдебург был важен тем, что оттуда вышло в Польшу Магдебургское право. Лейпциг тем замечателен, что в протекающей мимо его речке Эльстер утонул Иосиф Понятовский и т. п. После каждого урока мне приходилось увещевать его не уклоняться от своего предмета. Наконец, вижу, что нужно с ним расстаться. Предлог скоро явился. Слышу я, что Котковский, рассказывая об итальянских школах живописи, позволил себе шутя покощунствовать над православием.
— Все вы, — говорит он воспитанницам. — видели копии с знаменитой тайной вечери Л. да Винчи. Вот картина, так картина! Не то, что русские образа, где представляется одно чаепитие: в середине самовар, а кругом сидят бородачи и дуют себе чай.
Я сам, конечно, не был на этом уроке, но узнал о случившемся через православную воспитанницу. «Ну, думаю, попался голубчик!» Зову к себе Котковского.
— Что, мол, вы изволили рассказывать в классе?
Он — туда, сюда.
— Ну, — говорю, — вот вам лист бумаги. Пишите прошение об отставке, а то, если это дело через воспитанниц распространится в городе и дойдет до Трепова (генерал-полицеймейстера), то вам не миновать Владимирки.
Он молча взял перо, написал, что следует, поклонился — и был таков.

0

13

X.
Ксендз Улянецкий.

Ксендз Улянецкий был еще интереснее Котковского. Он воспитывался в знаменитой римской  «Пропаганде» (иезуитском университете), получил там звание доктора богословия и был назначен законоучителем в институте, летом 1864 года. Это был человек лет пятидесяти, высокий, лысый, с неимоверно сладким лицом. Нравственные его свойства выяснятся из следующих примеров.
Уже некоторое время ходили слухи о предстоящем закрыли католических монастырей, но когда именно оно совершится, не знал никто. Однажды, хороший мой знакомый, граф Опперман, передал мне по секрету, что в следующую ночь он, в числе других, опечатает варшавские монастыри и заарестует монахов. На следующее утро, в паузу после первого урока, я замечаю, что все воспитанницы старшего класса плачут и группами о чем-то шепчутся. Спрашиваю одну из православных девиц, в чем дело. Оказывается, что ксендз прочел целую проповедь о преследованиях католичества правительством и, в виде доказательства, рассказал то, что произошло в предыдущую ночь. Призываю я ксендза на суд:
— Quis? quid? ubi? и т. д. (Кто? Что? Где? – лат. — Краском)
Мой ксендз сначала давай отнекиваться, но когда я ему пригрозил возможными последствиями, то он, побледнев, как полотно, обещал мне чрез несколько дней представить письменно произнесенную им речь, в доказательство своей невинности. Дня через три приносит действительно объемистую тетрадь на польском языке. С помощью Анжелики Ивановны я разобрал ее, и по настоящее время сожалею, что не сохранил в оригинале. Боже, что тут было понаписано! Вся речь, испещренная текстами, сводилась к тому, что главная обязанность человека состоит в подчинении власти, и главное доказательство находил он в рождении самого Спасителя. «Император, — говорил он, — велел всем подданным отправиться в места своего происхождения. Только вследствие этого приказания родители Спасителя отправились в Вифлеем. Следовательно, не будь императорского приказания, Спаситель не мог бы родиться».
После этого эпизода мой Улянецкий как будто бы переменился и стал заигрывать с русскими властями.
Когда Случевская отправилась однажды в Петербургу он отправил ей вслед письмо на французском языке, явно написанное с тем, чтобы его показали кому следует. Он предлагал тут целый ряд проектов: преподавание католического закона Божия на русском языке, введение в царстве Польском старого стиля и т.п. Про себя он рассказывал, что родился в один и тот же день с государем императором, и что это совпадение было причиною того, что его еще в детстве называли «русский дух», «русский епископ». Заключает конечно, заявлением своей преданности правительству и проклятием восстания. Это письмо сохранилось у меня, а равно и другое в таком же вкусе.
Наконец, он подает в совет института прошение об отпуске в Петербург, для изучения «родного нашего русского языка, языка нашего Царя-Освободителя».
Вскоре после его возвращения из отпуска совет получает конфиденциальное письмо от виленского жандармского начальника, что, мол, ксендз Улянецкий приезжал в Вильну, сносился с разными подозрительными людьми и собирал деньги для каких-то неизвестных целей.
Зовем мы ксендза на заседание совета. Начинается экзамен. Ксендз от всего отнекивается, и только, когда были представлены неопровержимый доказательства, признается, что был не в Петербурге, а в Вильне. Когда он не согласился на наше предложение подать в отставку, то мы его тут же уволили от службы по третьему пункту. Тут сладкое лицо нашего ксендза сразу превратилось в грозное.
— Если так, то не будет же у вас ксендза! — говорит. Затем он отправился в ризницу, запер ее и костел, и ключи положил в карман. Много у нас было возни с управляющим католическою епархиею, пока Улянецкий не выдал ключей. Но и тут он не угомонился. Рассердившись на администратора епархиею, он произнес против него речь в Свенто-Янском костеле, где назвал его свинопасом. После этого его отправили в один из оставшихся монастырей, а затем выпустили по эмиграционному паспорту за границу. Несколько лет спустя, я слышал, что он беспокоил одно высокопоставленное лицо письмами из Лурда, в которых обещал доказать, что тамошние чудеса не что иное, как мошенничество, и, вместе с тем, просил денег. Говорят, что он недавно умер. Sit ei terra levis! (Пусть сему земля будет пухом – лат. — Краском).

0

14

XI.
Классные дамы, польки и русские.

Классные дамы первоначального состава были отчасти переведены из Пулавского института, частью назначены по протекции, за «заслуги» своих родственников. Муж одной классной дамы был сослан в Сибирь, муж другой, командуя бандой убит, сын третьей также участвовал в восстании. Из числа 14-ти дам было 11 полек, две немки и одна француженка. Кроме того, были две сверхштатный русские классные дамы, присланный для надзора за православными воспитанницами, после попытки совращения их в католичество, о чем сказано выше. Это были личности также в своем роде замечательные. Приехав в Варшаву в момент междуцарствия, между отчислением одной начальницы и назначением другой, обе надеялись занять этот пост и, разочаровавшись, накинулись с остервенением на Анжелику Ивановну. Никогда в жизни не видал я таких злых до циничности старых дев. Так как они, в виду исключительных обстоятельству были назначены по высочайшему повелению, то не хотели признавать никакой местной власти. Не проходило дня, чтобы они не делали какой-нибудь неприятности начальнице и мне. А об их отношениях к классным дамам-полькам и говорить нечего. Это был ряд вызовов на скандалы. Одну из этих дам, фан-Дезин, скоро удалось сплавить, по случаю назначения её главною надзирательницею в новую русскую женскую гимназию. Там она также отличалась своим поведением, была уволена от должности и с горя умерла, не въезжая из казенной квартиры.
Другая, Венедиктова, была еще почище. Ее перевели в Варшаву из какого-то другого института, поставив ей альтернативу: вон или в Варшаву. Службой она вовсе не занималась, а только ходила по коридорам и говорила всем дерзости или же, развалившись в кресле, заставляла воспитанниц щекотать себе в затылке. Полек, классных дам и воспитанниц, она называла не иначе, как мятежницами, Случевскую и меня ругала в глаза, как нельзя лучше. Вечный её гейши был: «я назначена государыней императрицей, и потому никого знать не хочу. Все вы, начиная от Берга и Витте и кончая Случевскою и инспектором, — немцы; я же — русская, и мне плевать на вас!»
Ездила Случевская, ездил и я к Бергу и к Витте. Те только пожимают плечами и говорят:
— Устройте так, чтобы она подала в отставку. Мы уволить ее не можем.
Наконец подошел случай. Она заболела глазами и перестала выходить из комнаты. Вот я и убедил ее подписать рапорт о болезни и невозможности продолжать службу. С этой бумагой я немедленно отправился к Витте, тот — к Бергу. Берг тотчас представил Венедиктову к увольнению в отставку с половиной пенсиона, которой она еще далеко не выслужила, и неделя через три была получена из Петербурга высочайшая резолюция.
Посмотрели бы вы на Венедиктову, когда ей вручили бумагу об отставке. Это была Медея, фурия, нечто ужасное!
— Хорошо! — говорит: — припомните вы меня, подлецы, начиная с мерзавца Берга и кончая вами! Я так этого дела не оставлю!
И, действительно, она сдержала, или, по крайней мере, попыталась сдержать слово. В следующем году институт ожидал посещения их величеств. В вестибюле перед парадным подъездом собрались: принц Петр Георгиевич Ольденбургский, в ведение которого предполагалось отдать институт (это было в 1867 году), Фундуклей, Витте, начальница и я. Вдруг открываются двери, и входить Венедиктова. Я бросился ей навстречу.
— Госпожа Венедиктова! — говорю я, — мы каждую минуту ожидаем их величеств, и потому я покорнейше прошу вас прийти в другой раз.
Она ехидно улыбнулась.
— Знаю, — говорит, — потому-то именно я и приехала из Петербурга. Задам же я вам трепку!
С этими словами она, оттолкнув Случевскую, пытавшуюся остановить ее, быстро направилась чрез классный коридор в парадный зал, где собрались воспитанницы. Я к принцу:
— Ваше высочество! так и так; что нам делать?
Принц был вне себя.
— Вон ее, скорее вон! Ведь это сумасшедшая; я ее потому и выгнал из X. института; скорее вон, вон!
Я бегу в канцелярию и посылаю эконома с двумя сторожами ей вдогонку и, слава Богу, не опоздал. В тот момент, когда их величества подъезжали к институту, Венедиктова, поддерживаемая с двух сторон сторожами и подталкиваемая экономом, выпроваживалась из боковой калитки и сдавалась городовому. На следующей день она пыталась остановить государя на улице, став с бумагой поперек дороги, но предупрежденная Случевскою полиция остановила ее. Через несколько лет она умерла в сумасшедшем доме.

0

15

XII.
Учителя-поляки.

Отношения наши, т.-е. мои и Случевской, к сослуживцам-полякам долго оставались натянутыми. Оно и не могло быть иначе. Восстание только что кончилось, следственные комиссии еще продолжали свои работы, я сам еще удостоился медали за усмирение польского мятежа Поляки-учителя и польки-учительницы и классные дамы не могли к нам относиться иначе, как к представителям ненавистной нации. Мы, со своей стороны, невольно должны были следить зао малейшими проявлениями этого враждебного чувства. Словом, долгое время отношения были неприятные, натянутые. Но, когда с течением времени страсти несколько улеглись, когда самые подозрительные личности были удалены, и мы ближе познакомились с остальными, то отиошения наши постепенно сделались нормальнее. Между поляками, которых мы частью застали в институте, частью определили на вакантные места, оказалось много достойных личностей, умных, честных и работящих. Конечно, в политическом отношении никому из них, как вообще ни одному поляку в свете, доверять было нельзя. Все они оставались по-прежнему врагами русского народа и правительства. Но все дело было в том, чтобы не пробуждать этого скверного чувства, чтобы не давать возможности прививать антирусские начала к воспитанницам, наконец, чтобы извлечь из них ту пользу, которую могли они принести. Но, повторяю, раз поляки-преподаватели убедились, что их не тронут, не оскорбят понапрасну, если они будут делать свое дело, то холодность и натянутость наших отношений постепенно исчезли. Они понимали, что действовать a la Котковский не безопасно; я с своей стороны старался избегать всего того, что могло уязвить их больное место, их неизлечимую национальную рану. Двое из этих преподавателей оставались моими сотрудниками целых двадцать лет. Один из них месяца два тому назад дослужился до полной эмеритальной пенсии; другой получит ее нынешнею осенью. (Осенью 1886 года.). И, признаться, я горжусь тем, что дал возможность этим достойным людям достигнуть житейской пристани. Пускай говорят, — а говорят это теперь некоторый лица не стесняясь, — что я держал старых преподавателей, да еще поляков. Я не раскаиваюсь в том, что сделал.

0

16

XIII.
Русские учителя.

Несравненно более возни было у меня с преподавателями русского языка. Их при мне переменилось в институте 15 или 16 человек. Эти частые перемены объясняются следующими причинами. Во-первых, из поляков у меня был громадный выбор. Лучший, известнейший учитель-поляк с готовностью принимал мое приглашение, тем более, что плата в институте была лучшая, чем в других заведениях. Между тем русских преподавателей было вообще немного, выбора между ними почти не было. Во-вторых, с обнародованием известных правил о правах и преимуществах чиновников русского происхождения в царстве Польском, русским учителям не было никакого расчета поступать на действительную службу в институт, на который эти преимущества не распространялись. Во все время моей службы только один преподаватель русский состоял на коронной службе по заведении, а именно, учитель географии и естествоведения, П.К. Стефанович; преподаватели же русского языка были все по найму. Двое из них: П.Н. Полевой и Плутенко, были действительно прекрасные учителя. Но первый скоро оставил Варшаву и переселился в Петербург, где занялся изданием своих сочинений. Второй умер от чахотки. Были учителя и довольно порядочные, и так себе; эти в скором времени сделались инспекторами и директорами разных гимназий. Наконец, были и совсем плохие учителя, которых пришлось уволить за окончательною их неспособностью.
Много мог бы я рассказать о всякого сорта преподавателях, приехавших просвещать Польшу и только срамивших Россию. Но это уклонило бы меня от моего рассказа, и потому Бог с ними.

0

17

XIV.
Хозяйственная часть института.

Перехожу теперь к описанию моих занятий в институте. Утренние часы, с 7-ми до 9-ти, посвящались хозяйству; с 9-ти до 4-х шли классные занятая, а с 8-ми до 2-х ночи происходили заседания у Витте.
До перехода института в ведение IV отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии у нас не было совета, а заведение управлялось начальницей. Инспектор и все прочие служащие находились под непосредственным её начальством. От её имени исходили все бумаги, она одна отвечала перед высшим начальством по всем частям управления. Словом, управление было единоличное, как оно и должно быть. Когда был учрежден совет, то есть, когда к начальнице были приставлены две няньки, то значительная часть ответственности пала с её плеч, а власть осталась прежняя. Вследствие этого явилась полная возможность к развитию того качества, которое в женщинах проявляется гораздо чаще, чем в мужчинах, — самодурства. Случевская была начальницей в полном смысле слова: она сознавала свою власть, но, вместе с тем, понимала и свою ответственность перед законом. Поэтому она и не сделалась самодуркою, когда с учреждением совета значительная часть ответственности перешла на остальных членов.
До 1868 года при начальнице находился хозяйственный комитет, состоявший под её председательством из инспектора и одной классной дамы. Обязанность комитета, собиравшегося раз в неделю, состояла в наблюдении за правильным расходованием сумм. Мы были только помощниками начальницы, но инициатива и ответственность принадлежали одной ей. Кроме того, был эконом, он же и смотритель здания.
В первое время экономом был отставной полковник Петерсон, служивший прежде в комиссариатской комиссии и выгнанный оттуда за воровство. Это был мошенник первостатейный. Он пренаивнейшим образом говорил мне в глаза, что десятая часть всех расходуемых заведением сумм по закону должна принадлежать ему. К несчастью, он пользовался протекцией графа Берга, крестившего, что ли, кого-то из его детей. Вследствие этого пришлось его терпеть около года; но Случевская с первого же момента увидала, что ему нельзя давать повадки, и потому просила меня помочь ей в приведении хозяйства в порядок.
И вот, в течение целого полугода, мы с Анжеликой Ивановной с 7-ми, а иногда и с 6-ти часов утра до половины 9-го сидели в кухне. Она принимала припасы, разделяла на порции, взвешивала, а я составлял расчеты, из которых постепенно составлялось полное расписание всех употребляемых в институте блюд, с точным определением стоимости их на одно лицо. Кроме того, мне пришлось принимать дрова, каменный уголь, керосин и т. п. Для точного определения количества топлива и керосина, требуемого институтом, я принял следующие меры. Во-первых, я все институтские печи разделил на известное число категорий, смотря по тому, топились ли они дровами или каменным углем, а затем сообразно количеству требуемого каждой из них топлива. Это было дело весьма нелегкое, потому что каждую, порцию угля я взвешивал до употребления. Затем я взвесил на десятичных весах две кубических сажени дров, так называемых мягких (сосновых) и твердых (березовых), и определил число топок из одной сажени. То же самое сделал я с каменным углем. Далее, имея в виду, что хотя каменный уголь доставляется в 10-ти корцевых повозках, но в повозках оказывалось часто значительно менее, я построил кубический деревянный ящик, в котором могло помещаться 140 корцев, или 840 пудов, и стал принимать уголь целыми ящиками. Во-вторых, я взял образцы всех институтских ламп, наполнил их керосином и, обозначив вес, заставил гореть по 3 часа Затем, потушив лампы, взвесил их во второй раз и разделил их разницу между обоими числами на три. Таким образом, узнав количество керосина, сгорающего в каждом роде ламп, и составив расписание часов горения в известные времена года и в определенных помещениях, я мог совершенно точно контролировать эту статью расхода.
Позволив себе остановиться на описании этой скучной процедуры, я хотел доказать, что и мне пришлось поработать над хозяйственною частью. Конечно, главная обуза в этом отношение лежала на начальнице, идеальной хозяйке, которая заботилась не только о пользе заведения, но и об интересах казны. Результатом её хозяйничанья было то, что при переходе института в другое ведомство (учреждения императрицы Марии) она, несмотря на чрезвычайно скромный старый штат, могла передать ему остаток в 5.000 с лишком рублей.

0

18

XV.
Учебная часть и канцелярия института.

Учебною частью заведовал я при Случевской вполне самостоятельно. Посещая постоянно классы, следя внимательно за успехами воспитанниц, она никогда не вмешивалась в мою часть. Сделанные ею наблюдения она умела передавать в такой умной и вместе деликатной форме, что я только с благодарностью мог принимать её замечания. Курс института был тогда 6-ти-летний. Кроме того, был 7-й дополнительный класс, куда принимались лишь те воспитанницы, который хотели посвятить себя педагогической деятельности. Окончившие курс в этом классе получали звание домашней наставницы с правом преподавать один или два предмета, специально избранных ими, и заведовать женскими пансионами.
До 1866 года преподавание происходило на польском языке по всем предметам, за исключением русской истории. Затем, в течение года, я постепенно ввел русский язык по всем остальным предметам, так что к переходу института в 1867 году в ведение принца Ольденбургского это преобразование было окончено, а именно полугодом ранее, чем во всех прочих заведениях царства Польского. Смею гордиться тем, что на эту реформу я не получил от казны ни копейки денег, хотя пришлось приобрести тысячи русских руководств и за бесценок продать польские. Кстати об учебных пособиях. Не могу без смеха вспомнить, что я застал в институте.
Выше я сказал, что институту досталось в наследство имущество трех заведений: мужского шляхетского института, Пулавского женского института и казенного Мариинского варшавского пансиона. Все это имущество было доставлено в института неизвестно кем и когда, без описей и инвентарных списков. Еще за несколько месяцев до основания института, вице-директор канцелярии Ф.Ф. Витте, Пржистанский, выпросил себе позволение выделить из всего собранного в здании будущего института все то, что, по его мнению, окажется годным для гимназий, учреждавшихся в это время в Варшаве и других городах. Получив это позволение, он взял все лучшее и оставил один хлам. Вот этот-то хлам и пришлось принять мне в наследство. Боже, чего тут не было! Тысячи две растрепанных латинских и греческих учебников; физические инструменты, годные лишь в лом, а главное — полное собрание запрещенных польских книг. ЭТИ последние книги я, с разрешения Витте, отправил в Петербургскую Публичную библиотеку. Оставляя институту, после 20-ти-летнего заведывания учебною частью, около 20.000 номеров разного рода учебных пособий, я с гордостью могу сказать, что собрал их своими трудами, не получив на это от казны ни гроша, кроме несчастных десяти рублей, полагаемых ежегодно на учебную часть по числу воспитанниц.
Паузы между уроками и послеобеденные часы я посвящал канцелярии. Секретарем был некто Лозинский, почти ни слова не понимавший по-русски, человек донельзя легкомысленный. Накатает, бывало, бумагу и ни за что не пересмотрит её. Вследствие того мне нужно было возможно внимательнее пересматривать его письма. Когда, с введением переписки на русском языке, пришлось его уволить, то он просил меня выдать ему свидетельство, что он уволен за незнание русского языка и за нежелание ему выучиться, говоря, что подобное свидетельство послужит ему рекомендацией во Львове или Кракове, куда он собирается перейти на службу. (Напоминаю: Львов и Краков в тот исторический период входили в состав Австро-Венгерской империи где, в отличие от Царства Польского, входившего в Россию, польские земли не имели никакой автономии — Краском).
Бухгалтером и казначеем был Зигмунт, скрипач и поэт, также не знавший русского языка. Его назначили еще в 1863 году, после того, как его предшественник, обобрав институтскую кассу и оставив в ней, как будто на смех, польскую трехгрошевую монету, надел высоте сапоги и ушел в банду. Вот с этими-то господами мне пришлось работать.
Вся переписка между главным директором и начальницей института шла по-польски. Ни Витте, ни я не знали этого языка. Вследствие этого приходилось делать так. Я пишу ему бумагу по-русски; секретарь переводит на польский язык. Я пересматриваю. Начальница подписывает и затем обе бумаги, черновая русская и чистовая польская, посылаются к Витте. Он, со своей стороны делает также. Или же дело происходило еще проще. Я ему говорю: «Я пришлю вам польскую бумагу следующего содержания, а он мне обещает прислать такой-то польский ответ, — и оба мы смеемся.

0

19

XVI.
Вечерние заседания у Витте.

Обе зимы, с 1864 на 1865 год и с 1865 на 1866 год, я просиживал с 8-ми часов вечера до 2-х часов ночи у Ф.Ф. Витте. В этих заседаниях участвовали сам Фёдор Фёдорович, его помощник Михневич, вице-директор Пржистанский, правитель канцелярии Губер, начальник Варшавской учебной дирекции В.В. Вилуев, известный под именем Василия Грозного, и пишущий эти строки. Кроме того, приглашались иногда и другие лица: директор главного немецкого училища Бекман, председатель цензурного комитета Шрейер, крещеный жид и шаромыжник, самый ярый «русский знаменщик» и т.п. (Так в оригинале, не я его «крещёным шаромыжником» назвал, а автор, надо думать, знал, что говорил — Краском).
Предметом наших заняли было составление проектов уставов для разного рода учебных заведений и объяснительных записок к этим проектам. В течение двух зим мы составили не менее 14-ти уставов со столькими же объемистыми записками. Когда, бывало, читаешь в газетах, что такая-то, мол, комиссия год—другой составляет устав и все не может с ним покончить, то я только улыбаюсь. Попробовали бы эти господа выработать 14 уставов, да еще ночью, после 10-ти часовой дневной работы!
Уставы эти были следующее: 1) университетский, 2) гимназические: для русской гимназии, для главного немецкого училища, для так называемых смешанных гимназий и для польских, мужских и женских особо; 3) уставы для народных училищ: русских, польских, немецких, литовских и еврейских. В основу этих уставов была положена Милютинская система: divide et impera. Милютин полагал, что лучшим, если не единственным средством для предупреждения нового мятежа может служить разъединение населяющих Польшу национальностей. Малороссы Люблинской и Седлецкой губерний должны сделаться настоящими русскими, ломжинские литовцы истыми литовцами, петроковские и калишские колонисты истыми же немцами, а поляки Моисеева закона обратятся в старых евреев. Действительно, эта система с успехом применялась еще римлянами, но римляне, как народ солидный, держались целыми веками одной системы, почему она у них и укоренилась. Мы же меняем системы каждые 5—6 лет. Поэтому и Милютинское divide et impera в конце концов оказалось мертворожденным ребенком, бутоном, завядшим до расцвета.
На этих же заседаниях у Витте были составлены книжки для народного чтения, с переводами на языки польский, немецкий и литовский. Немецкий перевод составлен мною. Книжки эти печатались с обоими текстами, русским и переводным.
Подобную книгу для чтения придумал и Н.И. Костомаров для малороссийских школ в своей статье «о малорусском слове», напечатанной в «вестнике Европы». Испытав на опыте безуспешность такой попытки выучить великорусскому языку, так как ученики довольствуются изучением перевода, я обратился с частным письмом к Николаю Ивановичу. Его возражения чрезвычайно любопытны; я когда-нибудь передам их гласности.
Усталые, разбитые, мы в 3-м часу ночи уходили от Фёдора Фёдоровича. На улицах в это время не было ни души. Только около мерцавших в далеком друг от друга расстоянии фонарей стояли треповские полицианты, которым одинокий прохожий должен был предъявлять свой желтый билет. Для объяснения нужно сказать, что вечером до 9-ти часов позволялось ходить по городу каждому, но не иначе, как с зажженным фонарем, а после девяти часов допускались на улицу только избранные по делам службы и получившие на основании удостоверения от высшего начальства в своей благонадежности, от генерал-полицеймейстера именной билет желтого цвета, который стоил 5 копеек и менялся ежемесячно.
Из-за фонарей происходили иногда прекомичные истории. Однажды зашел ко мне мой приятель Копылов со своим приятелем, который, проездом из Берлина в Петербург, остановился у него*. *) Кажется, это был Н.С. Таганцев (впоследствии профессор С.-Петербургского униварситета, а в настоящее время сенатор) - сноска автора. Покалякавши у меня до 9-ти часов, они отправились домой. На беду у Копылова потух фонарь; к тому же было более 9-ти часов. Вот их, голубчиков, и засадили в участок и продержали до утра. Приезжий приятель Копылова, целых два года пробывши вне отечества, вероятно, вспомнил при этом случае известный Грибоедовский стих про дым отечества, но со сладостью и приятностью этого дыма едва ли согласился.

0

20

XVII.
Учреждение совета института.

22-го июля 1867-го состоялся высочайший указ о переходе Варшавского института в ведение IV Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Первые полгода по получении этого указа институт находился в каком-то странно-неопределённом положении. Витте от него отказался, а никто не принимал заведение. Мы пишем одну бумагу за другою в канцелярию IV Отделения, спрашиваем, как нам быть, — и не получаем ответа. Со дня перехода в новое ведомство прекратился наш кредит из сумм царства Польского. Мы просим об ассигновании нам денег, пишем, пишем, — молчание. Наконец, видя, что из бумаги ничего не поделаешь, мы с Анжеликой Ивановной решаемся ехать в Петербург. Это было о Рождестве 1867 года. Нужно заметить, что в это время Варшава была еще на военном положении, и никому не выдавали железнодорожного билета без предъявления письменного разрешения от начальства. Как нам быть? Вот мы и решили великодушно уволить друг друга в отпуск. Я выдал ей свободный проезд, она — мне. С этими свидетельствами мы и приехали в Петербурга.
Начальство вполне одобрило наш приезд. Н.И. Свечин, в то время заправлявшей всеми делами IV Отделения, пригласил нас к себе, и вот мы в течение двух недель просиживали у него часов по 4 — 5 для ознакомления его с нашим институтом. Тут же был решен вопрос об учреждении совета; мне было поручено составить проект преобразования, и затем, покончив дела и снабженные целым ворохом разных циркуляров, служащих дополнением к уставу женских учебных заведений 1866 года, мы возвратились домой.
Кстати об этом уставе. Естественно, что с переходом в новое ведомство нам прежде всего нужно было познакомиться с существующими по этому ведомству законоположениями. Между тем в целой канцелярии главного управления был только один экземпляр, который нам, конечно, не могли дать. В продажи тоже не было ни одного экземпляра. К счастью, мне удалось добыть таковой от одного знакомого служившего когда-то в Белостокском институте.
В 1868 году был учрежден совать. Первым членом совета по хозяйственной части был, рекомендованный Анжеликой Ивановною, Г. С. Завадский, служивали при Петербургском почтамте. Это был премилый, честный человек. Но он не успел приехать в Варшаву, как уже стал рваться домой в Петербург. В хозяйстве он ничего не понимал, так что мне по-прежнему пришлось заниматься этим делом; он соглашался на все, лишь бы его не беспокоили. Через полгода он уехал.
На его место был назначен барон Н. П. Фредерикс, занимавший перед тем место смотрителя в С.-Петербургском Екатерининском институте и потому вполне приготовленный к ожидавшим его у нас обязанностями. Вместе с тем, это был человек чрезвычайно умный, деятельный и энергичный, даже слишком энергичный, так что у нас с ним в первое время, пока мы не узнали друг друга поближе и не убедились, что оба мы имеем одну цель—пользу заведения, происходило немало недоразумений. Благодаря своим близким отношениям к Свечину, Фредерикс выхлопотал для института новый штат, который на 30.000 рублей приблизительно превышал старый. Этот штат вошел в силу с 1870 года. Конечно, с такими средствами, при тогдашней дешевизне, можно было сделать весьма много. К тому же сам Фредерикс, как сказано выше, был отличный хозяин. Он вымуштровал эконома и прислугу, самолично учил кухарок делать котлеты и правильно делить порции, — словом, входил во все мелочи хозяйства. Понятно, что на Анжелику Ивановну не могло особенно приятно подействовать ограничение власти, которою она пользовалась столько лет. Но, как женщина умная, она сумела покориться обстоятельствам и впоследствии прекрасно уживалась с Фредериксом. Что касается моих с ним отношений, то они вскоре определились очень ясно. Мы провели черту: это — ваше, а то — мое, и баста, и затем никто из нас не мешал другому.
К несчастью для института барон Фредерикс не долго оставался при нашем институте. Боясь застрять в Варшаве навсегда, он, по собственному его выражению, решился сделать шаг назад, чтобы лучше разбежаться. С этою целью он предложил контролеру при IV Отделении, Г.П. Шухову, поменяться местами, на что тот и согласился. Фредерикс не ошибся в расчете. Вскоре его сделали директором Московского воспитательного дома, затем помощником управляющего делами IV Отделения.

0

21

XVIII.
Болезнь и увольнение А.И. Случевской.

С 1873-го года А.И. Случевская, женщина необыкновенно крепкого здоровья, стала постоянно хворать. У ней развилась болезнь почек, так называемая Брайтова болезнь. Обмороки, сначала редкие, постоянно учащались и, наконец, сделались ежедневными, повторялись при малейшем волнении; на ногах появилась опухоль, угрожая водянкой. Наконец, врачи объявили, что ей необходимо оставить службу. Как мне ни жаль было расстаться с этою превосходною женщиной, но и я счел долгом присоединить свои убеждения к мнениям врачей, и вот, в ионе 1876 года, Анжелика Ивановна подала в отставку. Никогда не забуду прощания её с институтом! Никто не мог удержаться от слез, не исключая меня и её самой. Не смея надеяться на её выздоровление, мы провожали ее, как дорогую покойницу, ехали за её каретой, как дети за гробом родной матери.
А между тем, возвратившись в Петербург, в круг семьи, и отдохнув от служебных забот, Анжелика Ивановна поправилась и еще много лет пользовалась полным здоровьем. Впрочем, наконец, лета взяли свое и подкосили ее. В 1884 году, когда я со сломанной ногой лежал в Петербурге, она посетила меня. Это была уже не прежняя Анжелика Ивановна! Это была дряхлая, угасающая, почти слепая старушка.
Мы, старые её сослуживцы и все бывшие её воспитанницы, никогда не забудем её. С увольнением А.И. Случевской оканчивается первый период истории Варшавского института, век его основания и процветания…
Николай Авенариус.

*) Продолжение этих интересных посмертных записок в настоящее время, к сожалению, не может быть еще напечатано.

На этом интернет-публикацию этих мемуаров вынужден окончить, ввиду краткости журнальной их версии. Однако же, надеюсь, попозже обработаю и выложу на обозрение ещё кое-какие раритеты.
Поздравляю всех писателей и читателей с МЕЖДУНАРОДНЫМ ДНЁМ КНИГИ И АВТОРСКОГО ПРАВА!!!

0

22

Краском написал(а):

ходить по городу каждому, но не иначе, как с зажженным фонарем, а после девяти часов допускались на улицу только избранные по делам службы и получившие на основании удостоверения от высшего начальства в своей благонадежности, от генерал-полицеймейстера именной билет желтого цвета, который стоил 5 копеек и менялся ежемесячно.

Жёлтый билет - это СИЛЬНЫЙ ХОД!!!
А фонарь - обязательно красный!!!  :D

0


Вы здесь » Книги - Империи » Статьи, очерки, фельетоны » ВАРШАВСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ. Н.П. Авенариус