побежали в атаку…
Моё копьё с крюком скользнуло по древку вражеского орудия и ушло вправо-вверх. И тут же я увидел сплющенное наподобие узкого железного лепестка острие, направленное прямо в лицо. Инстинктивно ушёл скруткой и сразу же хряпнул сверху своим оружием, словно дубиной сверху вниз, «на кого бог пошлёт». Бог послал на стоящего в первом ряду наступающих немцев светлоусого хмыря, сбив его щит вниз и, подозреваю, отсушив руку. Удар крепким двухсполовинойметровым дрыном должен вызывать «непередаваемые очучения». Но ещё хуже фрицу стало, когда воспользовавшийся этим моментом мой сосед слева исхитрился вонзить своё копьё тому в верхнюю часть груди чуть ниже шеи. Тычок оказался настолько силён, что копейное острие разорвало кольца кольчуги и наконечник почти наполовину проник в тело. Позади меня кто-то из наших ухватился за оружие, удара которым я только что избежал и придавил его вниз, вырывая из пальцев противника.
Вот кто-то, пригибаясь, выскочил справа и, подскочив к германскому строю, полоснул тяжёлым тесаком по ногам пехотинцев. Вроде бы кого-то сумел достать, но резко опущенный другим противником тяжёлый щит выбил оружие из руки чеха, а удар шаром моргенштерна по спине заставил его с криком свалиться на утоптанный снег.
Слева, у стены чьего-то дома, раздался ещё один протяжный вопль: там три или четыре германца напрягшись, подняли на копьях бездоспешного парня с непокрытой головой: по-моему, одного из небогатых рыбаков или работников Новака. Я видел его в «Кресте и Чаше» от силы два-три раза и, помнится, заказывал он «дежурные блюда» из нижнего ценового ряда. Жаль парня: ярко выраженный славянский типаж, таких красавцев киношники в СССР любили брать на роли богатырей и всяких добрых молодцев. С противоположной стороны тоже раздались крики боль и немецкая брань: там раскрылось окно второго этажа и дородная женщина с размаху выплеснула на захватчиков бадью кипятка.
Я попытался нанести укол в лицо, но немец пригнулся, делая шаг вперёд, и наконечник пырнул воздух. В этот же момент из строя вывалился наземь мой соратник справа. Дёрнув оружие на себя, я сумел зацепить крюком край доспеха успевшего выпрямиться врага и со всей дури поволок на себя, вытаскивая германца из строя. И это мне практически удалось: фриц оказался впереди стены щитов своих кампфенкамерадов, но не растерялся, а швырнул в меня свой курцшверт. Что характерно — попал, зараза, прямо в живот! И если бы не полукираса из толстой кожи, заставившая клинок соскользнуть в сторону и брякнуться на снег, пришлось бы подыхать в мучениях: распоротое брюхо в этом времени пока что не лечат. Но повезло... Впрочем, немцу повезло не меньше: он рухнул на колени, тем самым выворачивая копейное древко из моих пальцев и умело освободился от крюка. А спустя несколько секунд германские пехотинцы сделали очередной слаженный шаг вперёд, оставляя своего сослуживца за спиной…
Оставшись без своего основного оружия, я растерялся: наклониться, чтобы поднять — боязно, фрицы разве что по наконечнику не топчутся, и подставлять затылок под удар алебардой или ещё чем желания нету от слова «совсем». А с ножом, пусть и немаленьким, сделанной из приличной стали — такой сейчас ещё никто выплавлять не умеет — на равных драться с воинским строем не смогу. Я не супер-фехтун, чуть не с пелёнок железками машущий, а скромный недоучившийся студент, не комсомолец, не отличник и не красавец ни разу. Треба тикать? Ну нафиг, спиной поворачиваться к этим эсэсовским пращурам ещё страшнее. Глаз на ней нету, и откуда прилетит заточенный железный капут увидеть не получится, увернуться, само собой, тоже…
Рядом, по правую руку и чуть впереди, оказывается кто-то из наших: краем глаза замечаю косматую овчинную безрукавку поверх простёганного гибона, прикрывающие шею тёмно-русые волосы…Повала! Вот только где его черепник? В руке парня сокирка, длинная рукоять блестит от чужой крови, вместо отсечённой левой кисти из рукава свисает самодельный кистень-гасило — железный грузик на кожаном ремешке. Вот Илья подшагивает вперёд, топориком, как будто крюком, цепляет верхний край вражеского щита, резко дёргает — и тут же в открывшуюся харю германца летит ядрышко кистеня, с хрустом проламывающее лицевую кость прямо под глазом. Не глядя, Повала отпрыгивает назад, попутно отбивая в сторону древко алебарды, на которое тут же обрушивается клинок фальшиона кого-то из чехов.
Я уже вытянул клинок из ножен, чуть пригнулся, позволяя своему телу вспомнить основы рукопашного боя, которые отрабатывал много столетий тому вперёд в переоборудованном под тренировочный зал старом сталинградском бомбоубежище. Учили нас тогда противостоять и безоружному противнику, и вооружённому ножом, дубинкой, пехотной лопаткой и пистолетом. Но вот что придёт час, когда понадобиться драться с толпой злобных хмырей в доспехах, с мечами, тесаками, секирами, алебардами и прочими моргенштернами — и представить было невозможно! И дёрнуло ж меня когда-то надеть на тупую башку найденный на останках странного пулемётчика, погибшего в бою с гитлеровцами, обруч с непонятным камешком… И ведь всё повторяется! Перед тем парнем были немцы — и здесь тоже немцы. И убежать нельзя, потому что нельзя их пропустить… А помирать-то неохота…