Книги - Империи

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Лиловый журавлик


Лиловый журавлик

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

А не замахнуться ли нам на Вильяма Шек... Не, ну я не настольео обнаглела, чтобы тянуть лапы к английскому классику. А вот на сказочку в современном антураже замахнусь, да.

Отредактировано Цинни (2016-04-13 10:21:58)

0

2

ЧАСТЬ 1
ДЕТИ «СЧАСТЛИВЫХ АИСТОВ»

Глава 1

Первая неделя октября выдалась солнечная и богатая на калейдоскопические события.
У тетки Марты пропала черная кошка Матильда Вторая и появилась трехцветная Матильда Третья, на поверку оказавшаяся котом и тут же переименованная хозяйкой в Мишеля, а старшими воспитанниками – в Матюка.
Внезапно уволилась молоденькая блеклая словесница, имени которой никто не помнил, и на ее место пришла громкоголосая старушенция, которая была уверена, что ее все знают и без представления.
Ну и наконец, произошло что-то вроде дворцового переворота: Счастливые Аисты оправились доживать свой век на склад, уступив место стайке эльфоподобных золотистых птичек, о которых никто не мог с уверенностью сказать, счастливые они или нет.
Происшествие это оценено было коренным населением весьма неоднозначно. Примерно треть ностальгически вздыхала: искусно написанное маслом на фанерном щите гнездо (веточка к веточке!) с выводком умильных птенцов, счастливоглазой мамашей и солидным, но как будто бы слегка испуганным папашей давно стало привычным и по-настоящему домашним. Еще треть с преувеличенным воодушевлением глазела на новую эмблему над благоухающими свежей краской ажурными воротами, а втихомолку прикидывала, во что вся эта роскошь обошлась попечителям и не сократят ли они расходы на Хэллоуин и зимний бал. Оставшиеся вряд ли стали бы переживать, даже если бы под червленой надписью "Счастливые аисты" (смесь псевдоготики и барокко, по заверению заучки Дарека) появились какие-нибудь лошадки-трудяжки или, например, замороченные слоники. Хранители легенд - четыре человека и одна библиотечная крыска - хором клялись, что теперь на "Счастливых аистов" обрушатся всяческие напасти. И одна только директриса, была, пожалуй, по-настоящему довольна, но никто не мог утверждать этого наверняка - к новым аистам Белая Дама подъезжала с таким же непроницаемым лицом, как и к старым, и ее белый кабриолет не притормаживал ни на мгновение - к чему, если ворота заранее услужливо распахнуты?
"Новая метла по-новому метет" - так говорят, должно быть, обо всех на свете свежеиспеченных начальниках. В случае с Белой Дамой многие втихомолку добавляли: "Наша, чтоб юбкой не мести, прикупила себе кабриолет, а фамильную метлу бережет для особо торжественных выездов".
К белому кабриолету привыкли все, и даже первоклассники при виде его уже не застывали с раскрытыми ртами. В конце концов, машина и машина, ну пускай шикарная. А попадешь в поле зрения директрисы - не избежать тебе форменного допроса. "Имя, фамилия? Класс? Почему не на занятиях?.." Один малолетний умник, то ли последователь Дарека, то ли просто вундеркинд, то ли недотепа, то ли любитель острых ощущений за три минуты выволочки насчитал целых двадцать вопросов. И на расправу Белая Дама была столь же скорой. И, что еще хуже, весьма изобретательной. А справедливость... О, это слово, разумеется, было в ее словаре! Разве что толкование явно отличалось от общепризнанного. Но разве такие мелочи способны смутить Белую? Разве что-нибудь вообще способно ее смутить?
В этот вот день вся начальная школа после уроков должна была ехать в городской цирк на театрализованное представление "Осенняя феерия". С ростовыми куклами, воздушными гимнастами и дрессированными лесными зверями, как было сказано в цветных буклетах, выданных еще на прошлой неделе, по пять штук на класс. На первой странице,  под аркой, составленной из желто-красно-зеленых листьев и образующей название шоу, гостеприимно скалились два волка, а в самом верху по-птичьи парили тетеньки в коротких разноцветных платьицах и похожих на крылья пелеринках.
Уже стояли у въезда на главную аллею три автобуса, тоже желто-красно-зеленых, и завистливо таращились на них надвратные золоченые аисты. Уже растеряха Тим догнал своих, радостно потрясая воздетой над головой бейсболкой с клювастой птицей над козырьком и вопя: "Я ее нашел!!! Вы не поверите, ее кто-то в ящик к носкам засунул!!!" ("И кто бы жто мог быть?" - Отличница Марьяна насмешливо приподняла узенькую белесую бровку, а Вредный Берт мстительно хихикнул). Уже все три водителя - все трое как на подбор полноватые дядьки со щетинистыми усами - дружно затушили окурки о подошвы ботинок.
- Сначала первоклассники, - распоряжалась ответственная за поездку и за все на свете пани Данута. - Мальчики пропускают вперед дево...
- Остановились все! - командный рев Великого Водяного Дракона вряд ли можно было перепутать с чем бы то ни было.
Все - от новичка-замухрышки и до пани Дануты - замерли в тех позах, в которых застал их начальственный окрик,как будто бы назло здравому смыслу и расписанию цирковых представлений решили поиграть в "Море волнуется, раз".
Слегка запыхавшийся Дракон остановился у самых ворот, спиной к аистам и лицом ко всем остальным.
- Третий класс, строимся парами и идем к пани Марте получать дворницкий инвентарь.
Он так и сказал: "дворницкий инвентарь" - и его красивое лицо брезгливо скривилось, но почему-то так и не стало некрасивым.
- Но пан Теодор... - старшая воспитательница всплеснула холеными руками.
- Пани Данута, - мягко проговорил Великий Водяной. - Распоряжение директрисы.
Поистине магические слова! Не прошло и минуты, как два из трех автобусов заполнились детьми и весело выкатились в большой мир. А третий сдал назад и на глазах растерянных третьеклассников виновато пополз по боковой аллее в гараж.
- Это чего? - озвучил общий вопрос Вредный Берт.
- Это дисциплина, - нравоучительно выдохнул замдиректора. - Точнее, отсутствие дисциплины. Один из вас совершил непростительный поступок, и уже не впервые. За это наказан весь класс.
Жертвы дисциплины невнятно зароптали.
- Это ктой-то? – снова выступил один за всех Берт. Ему было нечего бояться – и так рыжий, и все шишки на него.
- Это, дорогие мои друзья метлы и совковой лопаты, - Дракон обвел третьеклашек задумчиво-печальным взором, как будто силился припомнить, по чьей вине у несчастных ребятишек не будет сегодня ни ростовых кукол, ни воздушных гимнастов, ни лесных зверей, - один из вас. Но назову я его только после того, как вы организованно и старательно подметете центральную аллею от ворот до дверей главного корпуса.

+3

3

- Это, дорогие мои друзья метлы и совковой лопаты, - Дракон обвел третьеклашек задумчиво-горестным взором, как будто силясь припомнить, по чьей вине у несчастных ребятишек не будет сегодня ни ростовых кукол, ни воздушных гимнастов, ни лесных зверей, - один из вас. Как я уже и сказал. Но назову я его только после того, как вы организованно и старательно подметете центральную аллею от ворот до дверей главного корпуса. И чтобы ни одного листочка на асфальте!
Тут уже всем, даже учительской подлипале Марьянке, стало ясно: над ними издеваются. Легко сказать – чтоб ни одного листочка. Ветерок слегка веточки пошевелит – и вот опять начинай сначала. Дворники – и те метут два раза в день, и им никто не говорит…
- Поживее, леди и джентльмены, - ласково поторопил Великий. – Или вы хотите подарить свой ужин малоимущим детишкам из Северного квартала? Похвальная любовь к ближнему. Я думаю, пани директриса по достоинству оценит… да-с.
При виде двадцати четырех чуть ли не плачущих ребятишек (Марьянка – та загодя принялась сопеть и поскуливать) тетка Марта впала в печаль и гнев, возмущенно загремела лопатами и ведрами, запричитала.
- Ах ты ж Боже ж мой! Что ж за напасть-то такая?!
Дракон, возвышающийся над третьеклашками, будто Графская башня над домишками предместья, страдальчески кривился, но молчал. Он уважал традиции.
- Это ж в голове не укладывается, - тетка Марта отпихнула ногой очередное попавшееся по пути ведро, как не в меру шкодливого кота, - разве ж так можно! Две дюжины новехоньких метелочек! И не каких-нибудь на опушке нарезанных, а натуральных фабричных, с настоящего полиэтилена! А вы их - этим оглоедам! Что ж останется-то?! Одни череночки!
Метлы и вправду были просто загляденье: ярко-оранжевые, на каждой фиолетовым лаком (наверняка тем же самым, что красовался на внушительных ногтях полновластной хозяйки задворков «Счастливых Аистов») аккуратненько выведен пятизначный инвентарный номерок. Может, у них еще и имена наличествовали, и тоже не абы какие. Но оглоеды об этом так не узнали: Марта, чтобы не длить душераздирающее прощание, а может, по какой-то иной причине, оплакивала метлы по полдюжины разом - именно столько их она дотаскивала за один рейд от дальней стены до порога склада.
Без вины виноватые под тяжелым Драконьим взглядом начали нерешительно разбирать орудия труда. Тетка Марта скрестила руки на груди и монументально застыла, загораживая вход, - словно боялась, что с нее стребуют еще какую-то часть сокровищ. И молчала. Но только до той минуты, пока ее не осенила новая мысль.
- А вы что ж себе думаете - прям вот так вот и работать? А с утра в этой же форме - не занятия? На всякий случай сразу говорю: прачечная загружена на три дня вперед, костюмы, значица, карнавальные в пристойный вид приводим. Хотя, как по мне, эти ваши костюмы, не при детях будет сказано, - непристойность сплошная. И порошок стиральный кончается, и...
Пестрый Матюк сидел у порога на собственной тронной табуретке, обитой потертым алым бархатом, и глядел на третьеклашек, как на мышей, - с сытым неудовольствием. Да и на Великого Водяного - без подобострастия. Миропонимание Матюка было простым и удобным, как его же табуретка: хозяйка всегда кричит при виде мышей, значит, все, на кого она кричит, - мыши.
- ...и стирка лишняя - вещам износ!..
- Десять минут, - отчеканил Дракон таким тоном, как будто бы из Водяного превратился в ледяного. - У вас десять минуть, чтобы переодеться и вернуться. Марьяна, ты за старшую.
Хитрец! Он ведь не потому ее выбрал, что она из подлиз подлиза. А потому, что она нытьем кого хочешь доведет: что угодно сделаешь, чтоб только замолчала. Не из таких ли Марьян, обнаглевших и растолстевших, тетки Марты получаются?
Вреднюга Берт шел первым, ссутулившись и с ожесточением вороша ногами палые листья. Шел, шел - и вдруг остановился посреди злополучной аллеи, резко развернулся.
- Ну и кто? Лучше пусть сам скажет. Всех подста...
«Би-бибибип-пип!» - по-птичьи пропел клаксон на мотив песенки, при звуках которой половина старшеклассниц хваталась за мобилки - ответить на входящий.
Глаза у Берта стали как тетьмартиного кота при виде кастрюли с объедками - округлились и засверкали.
- Вау! - мгновением позже выдохнули все мальчишки и несколько девчонок.
Конечно, «Счастливых аистов» не удивить было шикарными и очень шикарными авто: в пузатых семейных колымагах и на дедовских одрищах с проржавевшими багажниками никто сюда не приезжал. Кабриолет директрисы смотрелся на ухоженной главной аллее самого престижного пансиона в стране весьма уместно. Но чтобы два кабриолета разом, да еще каких!
- Я такие только на фотках в «Шикарной Жизни» видал! - не то похвалился, не то пожаловался Тим.
- Тебе на такое только во сне смотреть, и то если Оле-Лукойе над тобой цветной зонтик откроет... а ты  на контрольной списывал! - Марьяна даже на носочки приподнялась, чтобы поглядеть на Тима сверху вниз, - и стала очень похожа на свою мать, ни разу не навещавшую «Счастливых аистов», зато частенько мелькавшую на страницах все той же «Шикарной Жизни». Прима столичного театра не столько танцевала Джульетту и Кармен, сколько давала советы (исключительно в глянце) насчет элитной косметики и еще более элитного нижнего белья, не столько ездила на гастроли, сколько разъезжала по заграницам, почему-то всегда в сопровождении влиятельных бизнесменов, - и была примой не только на сцене, но и в жизни. Так она сама о себе сказала в предпоследней статье.
Но Тим на авторитеты чихал с азартом аллергика.
- Можно подумать, ты их видала взаправду! - он лихо развернул бейсболку козырьком назад, так, что вышитый на ней аист теперь смотрел на Марьяну, подслеповато щурясь. - Их же у нас не было ни одной! Их же, говорили, на вывоз - ни-ни. Этот, как его... ограниченный выпуск, и все такое. Там прибамбасов всяких больше, чем у тебя цацек.
- И каждую под хозяина собирают, - авторитетно прогудел Вреднюга Берт. - А тут опа-на - две разом!
«Би-бибибип-пип!» - нетерпеливо пропел-просигналил темно-красный кабриолет. А иссиня-черный, не желая ни ждать, ни оставаться вторым, медленно двинулся вперед и прошел буквально в сантиметре от шумного, но нерешительного собрата.
- Вау! - дружно выдохнули и мальчишки, и девчонки, оттесненные к обочине.

+1

4

У парадного входа Белого Замка черный и красный оказались одновременно - подкатили с двух сторон, будто беря резиденцию хозяйки «Счастливых аистов» в клещи.
За время их дефиле к зрителям успели примкнуть добрая половина аистят и не меньше четверти взрослых аистов. Последние делали вид, что просто присматривают за детьми, однако опытный физиономист без труда прочел бы на их лицах единодушный вопрос: «К добру или к худу?»
Большую часть глазеющих такие мелочи не беспокоили.
Старшеклассники, занявшие лучшие места в партере - у окон главного учебного корпуса, - в считанные секунды со сноровкой профессиональных автомехаников разобрали оба восточных чуда на мельчайшие запчасти - и теперь объединенными усилиями пытались проникнуть в тайны искусственного интеллекта.
- Там вся умная начинка - военпромовская...
- Если бы так, фиг бы кто разрешил на экспорт гнать...
- Да откуда у них там военпром?! Они у нас все до последнего несчастного патрона покупают...
- Ага, а мы у них - вот такие вот машинки. Ничо обмен, а?..
- Да у них и армии-то, считай, нет. Так, для парадов...
- Не трынди, все у них есть, просто они сейчас ни во что не лезут, потому что хитро... кхе-кхе-кхе... - (Это поблизости прошествовала пожилая лаборантка-химичка.) - ...умные.
Пассажиры автоэкспертов не заинтересовали - ну, две тетки расфуфыренные, ну, пацан, не сказать чтобы крупный. Явно не те персоны, у которых автографы берут, - не звезды большого спорта, не режиссеры кассовых фильмов, даже не авторы знаменитых фантбоевиков. А строить предположения, почему именно этим теткам так сказочно повезло, - не мужское дело, а девчачье безделье. Вон они, заходятся в восторге, как бабочки при виде последних цветов.
- ...мне на восемнадцатилетие обязательно подарят! Отец уже заказал такое же, только с изумрудами, мне рубины не идут. Она брюнетка, рубин - ее камень. А топаз всем идет...
- А сколько может стоить такой гарнитурчик?
- О-о-о! - взгляд, устремленный в потолок, красноречивее любого иного ответа.
- ...это из новой коллекции, я была на показе, мы как раз всей семьей в отпуск летали. Как думаешь, мне такой пиджачок пошел бы? Нет, ну это же молодежный фасон, а ей уже лет тридцать! Наверное, по каталогу заказывала.
- Да ну, девочки, она выглядит на миллион, блондинка попроще.
- Уверена? Если хочешь знать, блондинка - вообще сплошной эксклюзив. И вкуса у нее куда больше. А колье с деловым костюмом - это как вечернее платье с кроссовками, так тетя всегда говорит.
Тетя имела полнейшее право говорить. И даже самые очевидные очевидности, непринужденно слетевшие с тетиных уст, воспринимались как откровение, потому что она владела самой большой в стране сетью бутиков.
Спор ненадолго утих, чтобы через мгновение явиться в новом обличье - уже не завсегдатая светских раутов, а скандального журналиста. По-младенчески пухлощекая коротышка томным голоском профессиональной героини телесериалов протянула: «Интере-есно, кто у них любо-овники?» На нее тут же напустились все, кто стоял рядом: у настоящей королевы не может быть любовников! У нее муж король и благородные рыцари, готовые жизнь положить за прекрасную даму! (А если мужа свергнут какие-нибудь бородатые фанатики или он невзначай убьется, катаясь на лошадке по дворцовому парку с самой верной из фрейлин, его место тут же займет наидостойнейший рыцарь - и вот тогда они точно будут жить долго и счастливо.) Парни посмеивались. Ну да, у кого-то в тумбочках дамские романы, а у кого-то - книжки Дюма и умело замаскированные под них журналы с иксами в названиях.
- ...а ты ее каблуки видела? Тут широко, а потом сразу узенько-узенько, и нога стройней кажется, даже если у тебя сороковой размер.
- У меня тридцать восьмой, очень даже нормальный размер!
- Хи-хи-хи!..
- ...народ, гля, лысый какой-то вылез. Это часом не... ну как его, в "Бандитских тайнах" агента под прикрытием играет.
- Ты чо? Это ж водила. Стал бы Кучерявый сам авто вылизывать. Скорей эта фифа бледная ему шелковым платочком капот бы вытирала.
- Гы-гы-гы!..
Единственным, кто не удостоился ни малейшего внимания зрителей, был пацан. Да и что в нем примечательного-то, кроме того, что он приехал на темно-красном кабриолете? Аистят три с половиной тысячи, а может, уже все четыре. Одним больше, одним меньше...
Директриса, как это ни удивительно, была принципиально иного мнения.
- Да неужели?! Неужели все-таки надумал? - Такой лучезарной улыбки - во сто крат ярче октябрьского солнышка - наверное, не смог бы припомнить ни один аистенок; даже самым привилегированным из них доставались протокольные гримаски любезности и ободрения, даже слух пошел, что Белая Дама жуть как боится появления мимических морщин. - Вот и правильно, у нас не то что в обычной школе, не скучно. И учителя не зануды. Да и вообще не загрустишь - не то что в старом доме со старой теткой. - И она рассмеялась - так, как смеются, вспомнив привычную дружескую шутку. И потянулась, чтобы потрепать мальчишку по русым вихрам. Он зыркнул исподлобья. Не испуганно, нет. Предупреждающе.
Тонкие пальцы с кукольно розовыми ноготками звонко щелкнули перед самым его носом. Ну кто бы мог подумать, что Белая Леди умеет смеяться по-настоящему радостно?
- О-о-о, теперь я понимаю, почему теперь тебя зовут Туром. Не то что раньше - Артурчик-Амурчик...
Мальчишка требовательно поглядел на «старую тетку» - сияюще молодую, аристократически красивую. И вскользь - на постороннюю в черном брючном костюме, которая, стоя вполоборота к ним, лениво изучала пестрящий фотографиями стенд с вызолоченной надписью «Наши достижения».
Мальчишка насмешливо хмыкнул. Впрочем, ко всему остальному трудно было придраться: серовато-голубые обои с легким узором - что-то вроде королевских лилий, бежевые гардины, натюрморты под старину в рамах с завитушками. Но и без стенда не обошлось. Все школы одинаковые. Даже те, в которых... как она там сказала? – «не скучно». Ну-ну!
Белой Даме и вправду было весело. Она, не таясь, развлекалась от души.
- Гортензия, - если бы колокольчики в поле умели звенеть, они звенели бы именно так, мягко, медово, - Изабелла, - хозяйка как будто бы пригубила бокал с дорогим вином и теперь смаковала послевкусие, - вы хотели меня порадовать, не правда ли? Невозможно выразить словами, какая приятная для меня неожиданность. Вы здесь, вдвоем... Ой, прости, Тур, втроем.
«Фигушки», - подумал мальчишка. Даже ему как-то сразу стало ясно, что это она нарочно уточнила, чтобы укус был почувствительней. Зачем и почему - он понятия не имел, но вот это почувствовал отчетливо, до щекотки под ребрами.

+1

5

- Пройдемте в мой кабинет, - хозяйка продолжала увлеченно разыгрывать гостеприимство, даже чуточку мурчать начала. Мальчишка вошел следом за взрослыми - и зажмурился. Слишком белой и солнечной оказалась приемная директрисы. -  Иоланта, принеси нам чего-нибудь... Гортензия? Изабелла?
- Мне кофе, - со странной поспешностью ответила тетушка. - И Туру тоже. Только ему - с молоком.
Мальчишка поморщился. Он любил и кофе, и молоко. Но по отдельности. Тетя же имела свои представления о безвредности. Хуже - она имела свои представления и о пользе.
- Чай, - отчеканила чужая тетка.
- Белла, но если память мне не изменяет...
«Она не из тех, кому изменяют. Память или мужчины – неважно», - вспомнилось мальчишке где-то вычитанное. И подумалось: хорошо, что тетя не умеет слышать мысли. Она всегда огорчается, ловя его на «недетских умозаключениях» - так она говорит. Но втайне - еще и гордится.
-Чай. Зеленый. С лимоном. - Черная раздраженно поправила на шее ожерелье - этакий широченный полумесяц с нелепо разбросанными там и сям лиловато-красными камушками: будто ребенок, вообразив себя во время рисования волшебником, взмахнул кисточкой - и брызнуло.
- Как пожелаешь. - Иоланта исчезла за мгновение до того как прозвучали эти слова хозяйки. - Прошу.
В кабинете с серо-голубыми стенами (именно такие мальчишка и ожидал увидеть) - стол цвета кофе с молоком, большой, но на удивление изящный, перпендикулярно ему, как принято, - длинный, но тоже не слишком, стол для совещаний и стулья подстать всему интерьеру. Здесь все было такое - не слишком и подстать. Даже два обитых кожей дивана - два белых-пребелых сугроба - смелая, но вполне уместная деталь.
Два дивана. Друг против друга.
На этот раз чужая опередила. И тете пришлось сесть лицом к окну. Впрочем, хозяйка быстро исправила положение. Ш-шух - сомкнулись крылья жалюзи. Не белые - цвета кофе с молоком. Мальчишке захотелось тоненько заскулить. Так оно все было предсказуемо... даже непредсказуемое.
- Угу, точно - не загрустишь... - шепотом передразнил он.
Взрослые не услышали. Тетя и Черная Изабелла были поглощены чрезвычайно важным делом: каждая старалась, чтобы другая не попала в поле ее зрения, а это ох как непросто, когда сидишь глаза в глаза. А директриса, похоже, запоздало поняла, что попала в собственную незамысловатую ловушку: к кому из гостий ни подсядь, поведешь себя бестактно по отношению к другой. Она же, подумал мальчишка, из тех, кто скорее позволит остричь себя наголо, чем проявит невоспитанность. И ни один из стульев не займет - не по рангу ей.
Угадал: Белой Даме ничего не оставалось, как избрать наименьшее из зол - усесться в свое белое-пребелое кресло.
А мальчишка с удовольствием пристроился на краешек стула. И стул выбрал тоже крайний, у самой двери. Не из робости, нет. Так удобнее было глазеть по сторонам, не привлекая к себе никакого внимания.
- Итак...
Вступление к беседе? А прозвучало как какое-нибудь «крибле-крабле-бумс». Потому что в этот самый миг в кабинете возникла Иоланта - такая маленькая-маленькая в сравнении с тяжелым бронзовым подносом.
Мальчишка дернулся помочь, но передумал: вот еще, перед девчонкой выставляться.
Вряд ли Белая Дама стала бы держать при себе секретаршу, не успевшую окончить старшую школу и колледж, но выглядела Иоланта не старше Ганки, кухаркиной дочки, а той на днях сравнялось четырнадцать. В свои двенадцать мальчишка снисходительно относился ко всем, кому меньше шестнадцати.
Впрочем, запросто обошлись и без него: секретарша даже ухитрилась не нашуметь - ловко придержала дверь локотком. А уж дальше пошло как по маслу: блюдечки, чашечки, креманки, ложечки, салфетницы бесшумно занимали свои места... наверное, тоже давным-давно определенные раз и навсегда. Белые кружевные салфетки. Кофейные чашки - бронзовые с голубым, чайные - голубые с бронзовым. Иоланта - бронзовокожая, с дорогим салонным загаром. В белой юбке чуть выше колена и голубом пиджаке. Наверное, на заказ шила. Мальчишка подмечал это попутно, не вдумываясь. Еще не тому научишься, с пяти лет устраивая вигвамы под тетиным офисным столом. А вот что действительно привлекло его внимание, так это письменный прибор на столе директрисы. Тоже обычная дань моде - закос под старину. Да вот бронзовая крестьянка с корзиной, полной винограда до оторопи похожа на Иоланту. Прибор подбирали к секретарше? А может, секретаршу к прибору? Мальчишка покосился на хозяйку - этой не слабо. А может... Может, это близняшка Иоланты, превращенная Белой Дамой в статуэтку на письменном приборе?
Мальчишка насмешливо скривил губы: он никогда не любил сказки - и вдруг сам начал сочинять. Со скуки, что ли? И вздрогнул: по спине от шеи к лопаткам пробежал холодок.
Кофе оказался как нельзя кстати. Пусть даже и с молоком. К тому же никто не запретил вернуться с чашкой на прежний наблюдательный пункт.
- Итак… - повторила Белая Дама.
И мальчишка вдруг понял, что ему совсем неинтересно разглядывать кабинет и путаться в словесных кружевах. Очень кстати обнаружился зазор между жалюзи и оконной рамой, узенький, в полпальца. Все-таки здорово, что Белая Дама хоть в чем-то оказалась неидеальной. К тому же можно было поглазеть на мир за окном.
Ничего особенного там, конечно, не происходило. Но и неособенное наводило на размышления.

+2

6

Приемлемо. Но очень грустно.

0

7

Сын Игоря написал(а):

Приемлемо. Но очень грустно.


Алексей, обещаю, что ОЧЕНЬ грустно не будет :)

0

8

Ничего особенного там, конечно, не происходило. Но и неособенное наводило на размышления. «Итак…»
Эй, внутренний голос, когда ты успел нахвататься от Белой Дамы, а?
Младшеклассники – десятка два, пацаны в васильковых спортивных костюмчиках, девчонки в лазурно-голубых – выстроившись цепочкой вдоль аллеи, медленно и задумчиво водят яркими метлами по асфальту. Листья, будто беря пример с мелкоты, так же медленно и задумчиво планируют с ветвей, чтобы попасть под ближайшую метелку. И есть во всем в этом действе что-то ритуально-жутковатое, ну просто сюжет для малобюджетного ужастика.
…Ну, или разновидность нормальной школьной действительности.
… – Что ты, Брида, старшую школу мы планируем оканчивать за рубежом, ты же понимаешь, нам надо позаботиться о будущем…
На соседнем стуле – развернутый домиком журнальчик «Вселенная детства». Между по-дикарски пляшущими буковками названия притулилась диккенсовской сироткой нелепая картинка – не то мяч для регби, не то основательно сплющенный земной шар. При чем тут вселенная, мальчишка искренне недоумевает. Зато насчет Белой Дамы у него сомнений нуль – она тут при всем. По фантастически красивому, всем своим видом славящему фотошоп небу летят не то аисты, не то эльфы, а снизу им машут руками загорелые карапузики.

«Детей воспитывает радость!»
Эксклюзивное интервью пани Бригиды Зелиньской, лауреата премии…

Мальчишка с мстительным удовольствием приспосабливает полупустую чашку на журнал – авось след останется, на глянце-то. И снова смотрит в окно.
Мелкие все как один стоят ну что те суслики, головы задрали – никак пытаются внушить листьям, чтоб к деревьям приклеились и не отлипали?
… – Эти общие спальни… ну, ты понимаешь, Тур не привык к таким условиям.
– Гортензия, у нас замечательные комнаты на двоих, на троих. Ну, на четверых – это только у малышей.
– Но было бы лучше, если бы…
– Не беспокойся, это несложно устроить.
М-да, «Счастливые аисты» – явно не Хогвартс. Не вышло у них чуда. И метлы тут приходится использовать по назначению.
Круглоголового крепыша, вальяжно прохаживающегося вдоль строя, разве что сослепу можно принять за взрослого… так что ж ему, даже захудалого веничка не нашлось? Гуляет, глаза продает… или высматривает что-то… кого-то? Похоже на то.
Во, вроде нашел. И тут все как везде и всегда – если докапываться, так до хлюпика.
Дальше смотреть неинтересно.
… – Метрика, табель успеваемости, медицинская карта… Надеюсь, я ничего не забыла?
– По-моему, ты никогда ничего не забываешь, Теня. Хотя бы теперь все-таки признайся: я всегда была способнее, но ты стала первой ученицей благодаря своей изумительной памяти.
– Готова признаться, но только при одном условии: скажи, все-таки я была усидчивее.
– О, да! Когда мы с Беллой бегали на свидания к большим мальчикам из школы сержантов, ты продолжала сидеть в библиотеке и готовить доклад по своей любимой экономической географии. Хотя что там было любить? Учитель – сморчок сморчком, к тому же безнадежно старый. Но хотя бы пригодилось – уже не так обидно.
Смеются. Черная тоже дергает уголком рта, но у нее выходит в лучшем случае ухмылка. Добавить звука – и послышится «ква-ква».
Глупая мыслишка, в самый раз для мелких заоконных тружеников.
Все-таки быстро они появляются, привычки. Дурные, да и просто дурацкие. Казалось бы – на что там смотреть…
Мальчишка едва сдерживается, чтобы не присвистнуть. А не такое уж оно замороженное-застывшее, царство Белой Дамы! И, кажется, помереть здесь можно не только со скуки.

+2

9

Метелка Вреднюги Берта сломалась после третьего молодецкого взмаха – отлетела к самому бордюру и неумело прикинулась не то палым листком, не то сонным ежиком. А черенок остался в руках у Вреднюги. Громким шепотом костеря тетку Марту – накаркала! – Берт скрылся в кустах и принялся колдовать над обломками. Тим неуверенно высказал догадку, что надо было с этой фигней поосторожней обходиться. Марьяна подпела елейным голоском – дескать, надо было, надо было, а вот сидеть на орудии труда, пристроив его меж двух яблонь, точно не стоило. Оно ж – для работы, а отдых Берта с приятелями мало какая полезная вещь выдержать способна.
– Вам что, скамеек мало? – торжествующе заключила она.
Тим покраснел и уставился себе под ноги: он был среди тех, кто испытывал метлу Вреднюги на прочность. Но помогать товарищу не кинулся – заопасался. В лоб получить – дело нехитрое.
В кустах кто-то забухтел, что-то хрустнуло – и Марьяна бочком-бочком отодвинулась на свое место. Ну да, попадаться Берту под горячую руку дураков нет.
По аллее почти неслышно, как будто бы даже не касаясь шинами асфальта, проскользила зелененькая спортивная машинка Великого Водяного Дракона. Вреднюга Берт словно только этого дожидался, выполз из своего убежища. Лицо самодовольное, в рыжих волосах – сухие хвоинки. Горделиво шмыгнул носом, так и этак оглядел свои руки, дивясь – оказывается, они не только «лещей» раздавать умеют, – и слизнул с ладони капельку крови. Пошел сперва по бордюру, но почти сразу же спрыгнул – трудно, оказывается, и равновесие держать, и одноклассников разглядывать в упор. Дошел до Марьяны, замер, попятился.
– Ты-ы? – вышло ну очень зловеще, с подвывом.
Граф Рысек Безответный отшатнулся, обеими руками вцепился в метлу – то ли как в опору, то ли как в предмет, за сохранность которого он отвечал перед теткой Мартой, но уж точно не как в оружие.
– Ты нас сдал?! – с воодушевлением напирал на него Берт. – Из-за тебя мы вместо того, чтобы цирк смотреть, сами тут корячимся, всем цирк показываем?!
– Я не… Что я?.. – бормотал Рысь, бессмысленным взглядом уставясь в плечо Вреднюге.
Всем было известно – врать он не умеет. Не выучит урок – и стоит у доски с таким вот отсутствующим видом, мямлит неразборчиво, даже оправдаться толком и то не может.
Но рыжему была нужна, ну просто жизненно необходима была жертва, чтобы сорвать злость, незамедлительно. Иначе он задохнулся бы, или взорвался, или случилось бы еще что-нибудь непоправимое. Спиной о хорошо побеленный ствол – это только начало. Злость продолжала копиться – овечье блеяние Графа доводило Берта до бешенства, – а стравливалась совсем потихоньку.
– Ты это… ну, полегче, – стоя в сторонке, посоветовал Тим. – Как-никак под директорскими окнами.
Вреднюга его не услышал, потому что был занят очень важным делом – методично возил Рысем о ясень.
– Эй, котяра, ты хоть бы разобрался сперва, а потом уж над деревом издевался бы, – прозвучал срывающийся голосок в дальнем конце цепочки.
Рыжий вскинул голову – и, должно быть, многим почудилось, что он сейчас уточнит: «Мя?»
– Хотя, вообще-то, над деревьями издеваются только недоумки.
Девчонка – тощенькая, беленькая, с желтым листком рябины в волосах на манер индейского пера – хотела сказать еще что-то, но вдруг громко икнула – и испуганно прижала ладошку к губам.
– Ну? – удивилась Марьяна.
– Ну! – нетерпеливо потребовал Вреднюга Берт.
– Чего ну? Наказали нас… ик… из-за меня. – Девчонка потупилась.
Берта перекосило.
– Ты чего, моль бескрылая, совсем сдурела?
– Как тебе не стыдно! – глаза Марьяны заблестели то ли от праведного гнева, то ли от еле сдерживаемых слез. – Тебе мало того, что ты Ивку в больницу уложила, опять начинаешь?
– А вы теперь заодно? Во чудеса! – огрызнулась моль.
– Ты скажи, почему нас – из-за тебя?!
– У них и спрашивайте. – Девчонка шухнула метелкой у самых ног Берта, листок-сердечко на мгновение взвился в воздух и приземлился по ту сторону бордюра. – Я им говорила, что я сама по себе, но они мне не поверили. – Она обвела одноклассников взглядом чуть исподлобья. – А вы не поверите, что я им говорила.
– А знаете чего я не понимаю? – Казалось, это не голос Марьяны возвысился, а она сама воспарила надо всеми и вещает с высоты. – Почему медальон – у нее? Если подумать, он ей вообще случайно достался! – И она бросила взгляд на Вреднюгу, ища поддержки.
Нашла.
– Правильно, нефиг, – Берт тяжело мотнул головой. – Слышала, не?
– Не-а. – Девчонка отступила на полшажка, так, что за спиной у нее оказалась алебастровая колонна, на вершине которой в странном соседстве обитали аист и сова, тоже алебастровые. Глаза у нее забегали, но меж бровей пролегла упрямая складка. – Не врите, не случайно!
– Ну, тебя по-хорошему просили…
– Это вы называете «по-хорошему»? Гы, а где мое «пожалуйста»?
– Пож-жалуйста тебе! Ух, е! – Берт попытался сцапать ее плечо – и зашиб костяшки пальцев о колонну.
Дальше испытывать свое везение девчонка не собиралась: вывернулась из-под руки рыжего, шарахнулась в сторону – и растянулась на асфальте. Кто-то – Тим, а может быть, даже оправданный Рысь – подставил ей подножку.

+2

10

– Ой, мамочки... Ой! – Марьянин голосок задребезжал  и трагически звякнул на высокой ноте – словно пружинка соскочила.
– Ты чего? – Вреднюга Берт растерянно смотрел на свою законную добычу. Она распростерлась вниз лицом на асфальте, неловко подвернув под себя ногу, и не шевелилась. – Эй, вы чего вообще?!
– Надо... за врачом... – зеленея прямо на глазах, прошелестела Ива.
– Не, надо... это... – Рыжий с силой подергал собачку молнии – то ли куртку расстегнуть попробовал, но ничего не вышло, то ли открутить попытался – просто из вредности или потому что другой жертвы не нашел. А может... Да ну, разве Берту бывает страшно? – Ты это... – искоса глянул на Рысека, – посмотри...
Сиятельная мордашка стала белее, чем спинка курточки, претерпевшей встречу с ясенем. Рысь неловко дернулся, но с места так и не сдвинулся. Даже после того, как, робко оглядевшись, обнаружил, что оказался ближе всех к безжизненно   валяющейся на земле девчонке: одноклассники находчиво отодвинулись, кое-кто даже снова взялся за метлы, остальные – как на подбор самые отчаянные и самые трусливые – продолжали стоять и смотреть. То на Берта, то на него, на Рысека, то на виновницу всех сегодняшних бед. И все-таки никто не уловил момента, когда девчонка проворно поднялась на четвереньки и, не медля ни секунды, на ноги, пробежала, прихрамывая, десяток шагов, и с шумом вломилась в кусты.
В горле у Берта что-то зловеще булькнуло. Он пошлепал губами, ловя воздух, поморгал – и кинулся следом. Тим и еще трое мальчишек – за ним. По газонам, сбивая листву с декоративных кустиков, ломая ветки.
Возвращались – ну вылитые охотники из глупого мультика, которых обвела вокруг пальца нахальная дичь. Скукожились, понурились, руки в царапинах, у Берта – еще и ссадина на подбородке.
– А-а-а! – Тим вдруг остановился так резко, что едва устоял на ногах – будто бы все ветерки, шныряющие по аллеям Аистиного парка, собрались в единый кулак и впечатали его мальчишке в грудь. – А-а-а!!! – Он заскакал на одном месте, тыча пальцем куда-то вбок и вверх.
Девчонка сидела на ветке того самого ясеня, свесив ноги – штанины на коленках порваны и запятнаны буро-красным, – и смотрела на своих преследователей, как кошка на свору собак – со страхом и презрением.
– И вы еще зовете его Растеряхой? – ехидно поинтересовалась она. – Да он наблюдательней вас, олухи.
Берт промолчал: он уже приладился лезть на дерево.
– Не вздумай, – предостерегла девчонка. – Кроссовкой промеж глаз засвечу – сам реально цирк покажешь, не хуже тех теток с афишки.
– Больно мне надо, – разочарованно прогудел Вреднюга. – Сама слезешь.
– Не-а, – девчонка с вызовом качнула ногой – и  страдальчески сморщилась. – Не слезу. Снимут. Вот воспитатели с обеда пойдут – и...
– Выходит, заложишь, да? – Берт подпрыгнул – да толку-то: беленькие кроссовки болтались на высоте в три его роста.
– Не-а, – повторила девчонка. – Сами догадаются. И о том, что было, и о том, чего не было. – И добавила не без рисовки: – Влип же весь класс из-за того, о чем знать не знает.
Рыжий побагровел. Казалось, еще пара секунд – и у него из ушей пар повалит. Отступил, смерил глазами расстояние до злополучной ветки. Сгреб с земли камушек – небольшой, как раз по ладони – вместе с землей и подвядшими травинками, прицелился и... Сбить, ясно, не сбил, но и не промазал, мишени-то особо некуда было деваться. Девчонка, шипя, терла щеку – но только размазывала грязь. Вреднюга Берт демонстративно повернулся спиной к дереву.
– Пойдем отсюда, пацаны.
– А как же она? – Тим ожесточенно поскреб ногтем кончик носа.
– По дороге расскажу.
Со своей ветки девчонка видела, как Вреднюга подобрал ее метелку и принялся шуршать по чистому асфальту, как заправский дворник. Вскорости – она и наплакаться-то всласть не успела – пришел воспитатель Йон и увел всех. Пересчитывать ребятню он не стал – в самом деле, куда аистятам бескрылым отсюда деваться. А зря. Девчонка, тихонько поскуливая, забралась чуть выше и укрылась в бледно-желтой поредевшей листве. Вряд ли ее пропыленный спортивный костюмчик можно было принять за кусочек неба. Но воспитателю Йону в голову не пришло шарить взглядом по деревьям.
Когда слезы высохли, она медленно, опасаясь чувствительно приложиться о ствол разбитой коленкой, спустилась на землю. Постояла, подумала – и все ж таки решилась: вытащила из кустов метелку Вреднюги Берта и поковыляла в сторону складов. Об эту самую метелку с фиолетовым номерком 0209 она споткнулась, когда убегала от преследователей, – и если бы неодушевленные предметы и вправду могли понимать человеческую речь, как уверяют некоторые фантазеры, пластик и посейчас был бы не оранжевым, а ярко-красным. Не ходить к тетке Марте? Ну да, конечно! Назавтра, а то и сегодня к вечеру получишь новую порцию ругани и ярлык неисправимой вруньи. И никто ведь вступится. А расскажешь, как все было на самом деле, – объявят ябедой, а то и вовсе предательницей…
…А еще – номер на метелке какой-то знакомый. А вспомнить ну никак не получается.
Девчонка всхлипнула от жалости к себе и от досады, снова оглядела метлу – нет, вроде бы незаметно, что черенок держится только на честном слове Вреднюги Берта, – и постучалась.
– Чего так долго? – заворчала по ту сторону тетка Марта. Она вправду, что ли, сквозь стены видит? Поговаривают такое.
Дверь приоткрылась. Первым со склада величаво выплыл Матюк, задумчиво шевельнул усами и презрительно дернул хвостом. Эх, даже кошки – и те… Девчонка с трудом подавила всхлип.
– Ну и где тебя носило? – осведомилась тетка Марта таким тоном, что сразу стало понятно: любые оправдания для нее – чепуха и чушь. Вместо ответа девчонка закусила губу.
Тетка Марта сморщилась в улыбке.
– Летать, что ль, удумала? Ну-у, для этого не фабричная метелка нужна, а настоящая, из леса, своими руками срезанная, своими руками связанная. – И она рассмеялась самым что ни на есть ведьмовским смехом.
Шмяк! Метла, предательски отделившись от черенка, легла к ее ногам.
– Угу, – на совином наречии подтвердила тетка Марта, как будто бы только этого и ждала. – Инструменты, значицца, портим? И чего теперь с тобой делать?
Девчонка закусила губу еще сильнее, аж челюсти свело, и еще ниже опустила голову.
– Ладно, доложу кому следует, пусть сами решают. Давай, ну, это, что от метлы осталось, да и ступай.
И в этот самый момент, когда черенок перешел в руки тетки Марты, девчонка сообразила, почему инвентарный номер показался ей знакомым. Второго сентября, ровно месяц и три дня тому назад, она в первый раз вошла в ворота «Счастливых Аистов, увенчанные гнездом из раскрашенной фанеры.
Ей стало не по себе.
Не поднимая головы и подволакивая левую ногу, она двинулась куда глаза глядят – идти домой, в жилой корпус, ну совсем не хотелось.
– Ты гляди, к медичке сходить не забудь! – крикнула ей вслед тетка Марта.

+2

11

По аллейке, заглядывать в которую солнце считает ниже своего достоинства, парами идут дети. На них одинаковые форменные курточки - просто удивительно, что у синего может быть такой скучный оттенок.  Мальчики в шортиках, похожих на юбочки, девочки в юбочках, похожих на шортики. Серые шапочки, серые носочки, серые личики. Башмаки с деревянными подошвами мерно выстукивают по серым булыжникам. И только небо - яркое, как нарочно. И ласточки вольно шныряют туда-сюда, будто дразнятся. Ведь они сами по себе, рядом с ними нет воспитателя. А следом за детьми идет похожий на палку краснолицый старик с тростью красного дерева. Трость отбивает ритм, башмаки вторят. Ее надо слушаться, ведь она умеет пребольно драться, если вдруг что не по ней.
Аллейка упирается в некрашеный забор. Доски потемнели от времени, понизу позеленели от мха. По ту сторону - куриный гвалт, заполошное хрипловатое блеяние, воинственное хрюканье. Дети во все глаза смотрят на двух буровато-рыжих лошадок, впряженных в устланные соломой телеги, но с ноги не сбиваются.
"Тум-тум" - сдвоенный удар трости о брусчатку. Строй останавливается. Трость повелительно указывает сторону забора.
- Сегодня, - суховато произносит старик, по-прежнему держа трость воздетой, на манер маршальского жезла, - ваши... кхе-кхе... наши попечители привезли щедрые подарки. Число обитателей хозяйственного двора возросло - только вдумайтесь! - в три раза! Теперь не приходится беспокоиться о пропитании зимой. Дети, вы должны ежедневно и ежечасно благодарить господ попечителей за их щедрость и заботу. - И он на удивление легко взмахивает тростью - будто она весит не больше дирижерской палочки.
- Спаси-ибо! - дружным хором говорят дети, уставясь в забор.
В ответ - истошный поросячий визг. На пару минут он начисто стирает все прочие звуки.
И - настроженная тишина. Еще через мгновение ее сминает и комкает прежний шум.
- А еще я прошу каждого из вас оценить и прочувствовать, - голос старика обретает звучность и даже лицо молодеет, - сколь замечательно все устроено в природе - ну просто наилучшим для человека образом. Куры несут яйца. Козы дают молоко. Благодаря тому, что в мире есть свиньи, мы можем кушать наваристый суп и нежнейшие котлетки.
- Спаси-ибо! - тянут дети.
Что такое наваристый суп, они, конечно же, знают, не маленькие уже. И что такое свиные котлетки - тоже. Некоторым из них даже доводилось тайком заглядывать в учительскую столовую. Ну а запах был знаком всем без исключения. Как выглядит молоко, тоже знали все. Правда, пахло молоком оно только по воскоесеньям. Зато яичную болтушку давали на завтрак через день. И яблоки, которые они недавно так весело собирали в саду. Жаль, яблок никогда не хватает даже до Рождества.
Требовательно постукивает трость - и они идут знакомой до последней травинки дорогой. Старик-воспитатель и все взрослые обычно говорят - домой. У детей все иначе. "Пойдем в класс", "пойдем в игровую", "пойдем в спальню". И никогда - "пойдем домой".
На главной аллее их обгоняет машина. Самая настоящая машина, черная и блестящая, будто лаковая. Она маняще пахнет железом, бензином и жизнью, о которой дети "Счастливых аистов" почти ничего не знают. На переднем сиденье, рядом с усатым водителем в кепке, - полноватый, еще не старый господин, похожий на всех попечителей, когда-либо виденных в приюте. Сзади - дама, настолько белая, что ослепнуть можно, и девочка - видны только светленькая головка в красной шляпке да пухлая ручонка, в которой зажато что-то очень вкусное на вид - кажется, сдобная булочка. Может быть, даже с изюмом. И с сахарной глазурью. И...
Другая девочка, в самом конце строя, единственная, кому не досталось пары, с трудом сглатывает слюну. Во рту - привкус прелого сена после утреннего чая. Другие воспоминания о завтраке давно испарились вместе с чувством хоть какой-то сытости. Девочку оставили без обеда за очередную провинность, которая и провинностью-то не была. Правда, не все с этим согласятся... Ну, то есть никто не согласится, но это ведь пустяки, да? А вот пустой желудок - совсем не пустяк. Вот бы ей такую булочку! И красную шляпку - тоже. Чтобы вешать на ночь в изголовье кровати... Ай, стащат в первую же ночь и палки воспитателя не забоятся. А вот из-под подушки - это вряд ли. Все-таки хорошо, когда сон чуткий. Да и уметь за себя постоять - тоже хорошо.
Размечталась! Нет у тебя такой шляпки. Нет и не будет никогда. Не фея же, в самом деле, подарит? А значит, не придут в твой сон храбрые дровосеки, чтобы спасти тебя от волков. Вскакивай посреди ночи в слезах - никто не защитит...

...Девчонка сидела на простенькой деревянной скамеечке в самом глухом уголке. Это место имело собственное имя - Куриный сквер. Кажется, никто в "Счастливых аистах" не мог сказать наверняка, откуда взялось такое название. Но она как впервые его услышала - тут же с ходу начала сочинять историю о приютской сиротке, у которой не было друзей, кроме одного только изгоя-ветерка, что самочинно поселился в ветвях старого ясеня.
На самом же деле не было здесь в старину никакого приюта для бедных детишек. И хозяйственного двора на месте Куриного сквера не было. А был - так рассказывал новичкам Великий Водяной Дракон - весьма престижный пансион для девиц дворянского звания, в который еще не каждую принимали. От порога "Счастливых аистов", говорил Дракон, открывалась прямая дорога в высший свет.
И все же когда на девчонку находила блажь спрятаться от посторонних глаз и как следует выплакаться, она приходила сюда, воображала себя одинокой сироткой - и сразу же слезы лились в три ручья.
Вот и сейчас представила так явственно, что друг-ветерок донес до нее запах свежей сдобы, а желудок с готовностью заурчал. Она приоткрыла левый глаз, уже почти готовая увидеть на тропинке пухлощекую девочку в красной шляпке. Та, конечно же, выскочила из автомобиля и погналась за ней, бегущей от собственного голода и стыда. И сейчас разломит булку пополам, сядет рядом на скамейку, и они будут болтать обо всякой ерунде, а потом Красная Шляпка скажет, что всегда мечтала о такой сестренке, как она...
...И никого не увидела.
Тогда открыла оба глаза. И заозиралась.
Никакой девочки не было. А сдоба - была, самая что ни на есть настоящая. Круглые булочки в разноцветной сахарной глазури выглядели умопомрачительно аппетитно даже сквозь запотевший целлофановый пакет.

Отредактировано Цинни (2016-03-07 16:34:46)

+2

12

– Ты чего ревешь? – спросил большой мальчишка, с нескрываемым подозрением щуря зеленовато-серые глаза. Она именно так о нем и подумала – "большой мальчишка". Потому что он был высокий и явно старше нее. А еще подумалось: у него и свитер серый, и джинсы серые, и даже… ну да, ботинки тоже серые. Но это не такой серый, как у сироток в ее страшноватых грезах. Это совершенно роскошный цвет.
– Больно? – Без особой заботливости в голосе спросил он.
– Не-а. – Она разочарованно помотала головой. Выдумка так и осталась выдумкой. Вместо давней знакомой по фантазиям, которая, конечно же, уже утирала бы новой подружке слезы кружевным платочком с монограммой и шептала бы на ухо утешения, перед ней стоял, задумчиво хмурясь, чужой мальчишка. Но отвечать было нужно, и она ляпнула первое, что пришло в голову: – Есть охота.
И поняла, что случайно сказала из правд правду: в тот же миг ее скрутило как никогда, будто она и впрямь была сироткой-недокормышем. Но так вот заявить об этом невесть кому... Стыд-то какой! Еще решит, что она...
– Нашла из-за чего! – Он наклонился, подставляя раскрытый пакет. – Хватай смелее.
– Да пошутила я. – Она заставила себя отвести взгляд и теперь смотрела себе в коленки. – Неужто бы я из-за такой ерунды...
– А чего тогда так на булки глядела? Вон и сейчас косишься.
– Вовсе я и не кошусь. И вообще, надо же мне куда-то смотреть, а?
– Нет, я, понятно, знаю, что такое женская логика. Но я думал, она у вас позже появляется. – Мальчишка уселся на другой конец скамейки. А пакет поставил между собой и девчонкой, даже к ней поближе придвинул. Тоже вот нашелся... попечитель-докучатель!
– А ничего так ты по деревьям лазаешь.
Девчонка вытаращилась на него.
– Хочешь спросить, откуда знаю? Видел.
Он усмехнулся с превосходством – и вдруг стал похож на Вреднюгу Берта. Заехать бы ему кулаком в нос, чтоб задирать не вздумал... но пусть сперва как следует заслужит!
Похоже, это было только вопросом времени, причем самого ближайшего.
– И знаешь откуда видел? – Мальчишка ковырнул землю носком ботинка. – Из окна директорского кабинета! Или, скажешь, это не ты была?
Еще издевается! Девчонка с вызовом глянула на него… и резко дернула из пакета булочку – как будто бы отняла.
– Чего ты с ними не поделила-то?.. Ладно, ладно, прожуй сперва, не давись.
Ой, будто бы она собиралась отвечать! Сгрызла глазурь с булочки, переложила ее в левую руку, а правой потянулась за следующей. Взяла не сразу – давала возможность владельцу съестных припасов что-нибудь предпринять для их спасения. Тогда во всеуслышание – чтоб все деревья и птицы, и даже страдающие бессонницей жучки-паучки были в курсе – объявила бы его жмотом и доставалой.
Но мальчишка что-то высматривал в небе и хитро улыбался.
– Ну так чего, летают? – вдруг спросил он.
Расхитительница сдобы поперхнулась, выкашляла:
– Кто?
– Аисты, кто же еще.
– Не-а. Чего им так близко к городу делать, дурные, что ли? Вот у дедушки… – Она поймала себя на мысли «а не многовато ли я болтаю» – и запихала в рот обе недожеванные булочки разом.
Мальчишка посмотрел на нее с чем-то похожим на восхищение.
– Я – Артур. Можно просто Тур, если тебе так удобнее.
– Угу. – Едва отдышавшись после первых двух булок, девчонка взяла третью. Третья, наверное, уже лишняя, но надо как следует испытать нового знакомого. Точнее – его терпение. Не даром же все говорят, что она в этих делах большой спец. Откусила побольше, промямлила: – Ева.
– Никогда бы не подумал.
– Чего так?
– Ну, имя у тебя такое… – Он помахал рукой, как будто бы пытаясь извлечь нужное слово из воздуха.
– Какое? – Она подковырнула изюминку и принялась разглядывать ее, словно диковинный самоцвет. – Нежное и красивое?
– Типа того. Такое вот… а ты по деревьям скачешь.
– Вообще-то по-настоящему я Европа.
– Ка-ак? – Оказывается, самоуверенные типы тоже умеют удивляться. Девчонка торжествовала.
– Как слышал. – Она с деланным безразличием пожала плечами – дескать а что такого.
– А сестры у тебя – Азия с Антарктидой?
– Вообще-то – братья. Один – морской кадет, другой просто кадет. И имена у них нормальные – Алекс и Макс.
– Ну вот, кадеты! – Мальчишка покачал головой с осуждением, наверняка притворным. – А ты – по деревьям…
– А ты – зануда нудный, но тебе ж этим кто ни попадя глаза не колет, а?
Оба как-то разом задумались, и с полминуты слышно было только, как совсем рядом выясняют отношения воробьи – наверняка нашли, что поклевать, но на всех не хватит, а в отдалении сигналят авто – дайте дорогу! дайте дорогу! мне! мне! мне!
Первой додумала девчонка: с сожалением посмотрев на слегка надкусанную булку, за номером четыре, – дескать, извини, я сделала для тебя все, что могла, – принялась крошить ее себе под ноги. Не забывая, впрочем, выбирать изюм – для себя. Воробьи налетели мгновенно. Отпихнуть грудью или боком товарища, выхватить лакомый кусочек чуть ли не из-под самых кед заевшейся бескрылой... Чего в них больше – ненасытности или желания быть круче всех? Впрочем, это тоже – ненасытность. Мальчишка ухмыльнулся.
– Там, где я раньше учился, – медленно начал он, – это считалось очень хорошим качеством. Ну, занудство... А воробьев там, по-моему, вообще не было. Ни одного не видел.
Девчонка всплеснула руками, роняя нащипанный мякиш вместе с изюмом.
– Это где ж школа такая? Неужто ты у желтых учился? – Она смешно округлила глаза, мигом поверив в свою догадку. Мальчишка вздохнул: как она живет-то, такая фантазерка наивная? Небось все время коленки расшибает да по деревьям гнездится.
– Угу, скажи еще – при тамошнем монастыре. И весь из себя такой мастер кунг-фу, только скрываю. Булочки вот трескаю для отвода глаз.
Девчонка проморгалась. На ее лице медленно проступило осмысленное выражение.
– Мог бы и не прикалываться, – она огорченно шмыгнула носом, – а по-простому сказать. Это ж у них там настолько зануды, что школьников заставляют в уме примеры считать. Ну, и воробьи... Где ж еще воробьев-то жрут?
– Логика потрясная! – Тур зааплодировал. – Та самая женская, образцовая. Я бы сказал – молодец, возьми с полки пирожок. Но ты опять решишь, что я издеваюсь. О'кей, давай по-простому. Учился я тут рядом, в столице. Но при этом считать нас заставляли – ты не поверишь – в уме. Потому как лицей был физико-математический. Тетушкина идея. – Он погрустнел, но продолжал нарочито бодро: – А воробьев и прочих ворон у нас, наверное, нарочно извели, чтоб мы их на уроках не считали. Да все без толку. Если у человека нет способностей, то как ты над фауной ни издевайся...
– А зачем же она тогда... – робко начала девчонка.
– Только не воображай себе злющую тетку-самодурку, – предостерег Тур. Ева покраснела: он угадал. – Она всего лишь решила, что это пойдет на пользу и мне, и семейному делу...
– А-а-а, ты тоже из этих... – У девчонки брезгливо дернулись уголки губ. – Из наследничков. – Притопнула, спугивая воробьев. – Тут куда ни плюнь – в наследничка угодишь... В какого-нибудь десятого по очереди, но почти как настоящего.
– А в тебя случайно не угодишь?
– В меня и не случайно – еще ухитриться надо.
– Угу, я заметил, – Тур беспардонно ткнул пальцем в ссадину на ее щеке. – Из окна, понимаешь ли, видно было так, что лучше и не надо.
– Зато я их «дохлой лисой» надурила.
– Это как?
– Ага, видел-видел, да не все! – Ева показала ему язык. – Хорошая штука. Когда за тобой гонятся, падаешь – ну, нарочно – и лежишь не шевелишься. Все такие в шоке, что делать, что делать, а ты улучаешь момент – и врубаешь первую космическую. Одна беда, – она жалобно посмотрела на Тура, – больше одного раза не срабатывает.
– Ты чего, нарочно так грохнулась?! – он кивнул на ее разбитые коленки.
– Не-а, в этот раз вышло ненарочно. А так – нарочно, ясное дело. Это меня Алекс научил, как Макса с кузенами надурить.

Отредактировано Цинни (2016-03-07 16:36:54)

+1

13

По-прежнему - грустно. Хотя читается хорошо.

0

14

– Не-а, в этот раз вышло не нарочно. А так – нарочно, ясное дело. Это меня Алекс научил, чтоб Макса с кузенами надурить. У меня, если хочешь знать, кузенов – как кузнечиков летом на лугу. Ну, или саранчи. В огороде. – Помолчала, что-то соображая. – Если, конечно, наследнички вроде тебя знают, что это такое.
– А-а-а, – с иронией протянул Тур, – тогда понятно, чего ты так по деревьям... – Он возвел глаза в поднебесье. Мальчишка явно был не из тех, кто остается в долгу. – Чтоб твои кузнечики-мутанты не допрыгнули. Опять же – с лисой не прокатит, так хоть с белкой срастется.
– А может, я просто приспособлена жить где повыше? Ну, на крышах там на всяких... – Ева не глядя, ощупью нашла последнюю булку, – на голубятнях... – покачала ее на ладони, будто на чашке допотопных весов, – на чердаках... Это, если ты еще не заметил,  чердак.
– Что – чердак?
– Ну, все это. Пансион наш. Сюда отправляют то, что просто выкинуть нельзя. Потому что обычно оно дорогое. Но ненужное. – Без замаха, с раскрытой ладони, бросила булку на землю.
Воробьи незамедлительно спикировали пировать – коршуны коршунами, Тур даже поежился – столько в них было ярости. И попытался сориентироваться в мельтешении крыльев и голов – сколько пернатых уместилось на маленьком, в общем-то, шедевре пекарного искусства? Пять? Шесть?
Удовлетворить любопытство не успел: из кустов выкатилось трехцветное когтистое перекати-поле. Воробьи брызнули во все стороны, теряя драгоценные перья и еще более драгоценные крошки. Перекати-поле озадаченно трансформировалось в кошака, который с преглупым видом покрутил головой, чихнул, потер лапой нос, поозирался с воровато-бандитским видом – и, ухватив булку, со всех лап кинулся прочь. Ему вдогонку полетел бело-голубой кроссовок – но только стряс листву с куста и с чувством выполненного долга разлегся на ветвях.
– Вот блин! – сквозь зубы выдохнула девчонка. – У тетки Марты минтаев без зазрения совести вымогает, а тайком хлеб хомячит – только в путь.
– Ну, ты сказанула – хлеб! – почти непритворно возмутился Тур. – Это ж каролинки!
– Кто-кто?
– Ка-ро-лин-ки! – Он как будто бы удивился, что кто-то не знает таких простых вещей. – Нашего повара зовут Каролина. Скажешь, ее булочки не заслуживают собственного имени?
– Воробьям понравилось. – Девчонка повела плечом.
Тур неопределенно хмыкнул, ленивым шагом подошел к кусту. Покачал на ладони кроссовок, как Ева совсем недавно – булочку, с прищуром посмотрел на девчонку, но, похоже, решил, что бросаться обувью хуже, чем бросаться едой, спросил с легким смущением:
– Может, тебя в медпункт отвести?
– Долго думал? – Она решительно затянула шнурки не на банальный бантик, а на что-то вроде морского узла – как Тур представлял его себе по картинкам в книжках. – Вот и думай дальше. Только в другую сторону. Пока тебя в доносчики не определили.
Закусила губу, поднялась – и, слегка косолапя, двинулась тропой вороватого кота. Мальчишка проводил ее взглядом, тихонько рассмеялся: счастливым аистам, должно быть, совсем делать нечего или не хватает острых ощущений, раз они приносят таких вот гадких утят в колючей скорлупе!
Ему тоже захотелось отметить свое прибытие чем-то таким, чего он никогда не делал. Вытряс крошки из пакета, надул его на манер воздушного шарика, завязал. Красный маркер всегда в кармане. Нарисовать большущие, как у плюшевого зайца, глаза и высунутый язычок – дело пары минут. Определить веселого призрака туда, откуда он сможет озирать окрестности, – дольше и сложнее. Для этого приходится встать на скамейку и вскарабкаться на клен. Зато ему, Туру, уже не так одиноко: щипаный утенок, прикидывающийся птенцом ястреба, и надутый призрак – не худшие друзья для записного зануды, правда ведь?

Глава 3

Изабелла провожать Гортензию не пошла – удовольствовалась одной фразой с дивана. На ее «счастливого пути» можно было если не курочку-гриль готовить, то уж точно сухари сушить. Гортензия ответила то ли благодарным кивком, то ли насмешливым поклоном – поди разбери, что в действительности у них, у потомков владетельных князей, на уме.
Так что ритуал торжественной передачи Тура под покровительство Белой Дамы прошел в ее отсутствие. И хорошо. Вряд ли бессчетные наставления и прочие сантименты могли вызвать у Черной Королевы что-то кроме пренебрежительной улыбки.
«Хорошо кушай! Если не понравится здешняя кухня, тут рядом есть ресторанчик, пани Бригида сказала – можно будет заказывать, с доставкой. И не вздумай прогуливать ужины, испортишь желудок». Тетушка передает в руки племянника объемистый пакет со сдобой.
«Если что – не стесняйся обращаться к пани Бригиде». Одной рукой Гортензия берет за локоток старую подругу, другой приобнимает насупленного Тура.
«Обязательно звони мне утром и вечером. И в любое другое время!» Мальчику вручается коробка с новеньким телефоном. «Ты ведь такой хотел, да?»
И так далее, и тому подобное. И вот уже в глазах у Гортензии блестят слезы, Тур мрачен и при этом красен, а Белая Дама кажется растроганной.
– Опоздаешь. – Мальчишка осторожно стряхивает теткину руку со своего плеча.
– Успеем. – Тетушка смотрит на свою хорошенькую красную машинку и на солидного водителя, ища у них поддержки.

+1

15

– Успеем. – Тетушка смотрит на свою хорошенькую красную машинку и на солидного водителя, ища у них поддержки. Но они ограничиваются безмолвным сочувствием. А Белая Дама с неподражаемым изяществом обвивает рукой талию гостьи, нашептывает ей на ушко что-то, кажется, по-французски, и увлекает к ожидающим. Гортензия противится, и тогда последние, наконец, решают вмешаться: «Би-бибибип-пип!» С ветвей окрестных ясеней вспархивают птицы, и эльфоаистята над входом как будто бы тоже начинают трепыхаться, увлеченные их примером. Тур к машине не идет – тогда кто-нибудь точно разревется. Он смотрит в небо – сам не знает зачем. И случайно, боковым зрением, замечает – жалюзи на одном из окон директорских апартаментов слегка сдвинуто и за стеклом маячит черный силуэт.
Пани директриса на свои окна не смотрела: она и так знала, что Белла обязательно убедится: Теня уехала. Именно так: села в свое авто невыносимо красного цвета и преспокойно уехала… Ну, пусть не преспокойно. Главное – переместилась из точки А в точку Б по земле, а не поднялась на прозрачных крылышках и не устремилась в безоблачную даль, подруливая волшебной палочкой, не воспользовалась зонтиком и восходящими воздушными потоками, не ударилась оземь, оборачиваясь сизокрылой голубкой…
Но когда Белая Дама вернулась к себе, Изабелла была занята совсем другим делом. Возможно, чрезвычайно важным. Или же попросту помогающим скоротать нежеланный досуг. Однако портреты неизвестных – а тем паче известных – взирали на происходящее с недоумением и беспокойством. И если бы вольны были отодвинуться подальше от чудаканутой визитерши, сделали бы это с превеликим удовольствием.
Совещательный стол от края до края покрывала административная карта страны. Поверх нее вольными веерами раскинулись… тоже карты. Странные карты. Раза в полтора больше обычных игральных, рубашки – и не рубашки вовсе, а вечерние наряды светских красавиц, черные с золотом. И только несколько перевернуто лицевой стороной. На них – ни привычных мастей, ни джокеров в бубенцах, ни ярких картинок Таро, ни рунических знаков.
Пестренькая птичка. Округлая и с широким трубчатым хвостом. Хочешь – не хочешь, а задумаешься, что это – неудачное изображение живого пернатого или портрет, для которого позировала детская свистулька.
Полукружие солнца, прилепившееся к полукружию радуги. Позитивненько. Можно сказать – мило.
Мордашка какого-то зверька – не то волка, не то собаки. А может, лисицы. Или вовсе – песца. Настораживает.
Корона, похожая на гребенку. Или гребенка, похожая на корону, толком не разберешь, но вещь полезная, однозначно.
Пунцовое сердечко на багряной ладошке кленового листа. Ну, это уже что-то сюрреалистическое…
Изабелла без особой охоты перевела взгляд с карт на истинную хозяйку своего салона практической магии – так, как если бы та пришла взимать просроченную арендную плату.
– Интере-есно, – с легкой издевкой протянула она, – Теня сохранила за собой тот пригородный коттеджик? Помнишь, миленький такой, под красной черепицей…
– На чердаке – старинный телескоп… – охотно подхватила директриса.
– А в погребе – целое семейство его дальних родичей.
Белая Дама недоуменно шевельнула подведенной бровкой.
– Если долго и с особым тщанием вглядываться в их дно, увидишь не то что звезды – зеленых человечков, пляшущих канкан. Как хорошо, что мы были примерные девочки! – Изабелла откинулась на спинку дивана, невероятно довольная собой. – Были. Тогда я ни за что не сказала бы тебе, что, покупая чай втридорога, ты каждый раз ухитряешься заполучить жуткую гадость. Даже лимон не поправил дело. Хотя лимоны у тебя отменные. Не иначе как долго выбирала оптового поставщика?
– Нет, ну один намек я поняла, – Бригида прошествовала к своему столу и движением профессиональной иллюзионистки извлекла из его недр фигуристую бутылочку – золото этикеток казалось бедновато тусклым в сравнении с янтарем содержимого. – А вот второй… Чувствую подвох, но…
– Никакого подвоха, – задушевно промурлыкала Изабелла. – Тебе ведь нужно сохранять профессионально кислое выражение лица?
– Гадаешь? – Белая, с бокалами в руках, застыла над картами.
– Ты не поверишь – пасьянсы раскладываю. – Черная улыбнулась – будто пантера оскалилась – и мигом сгребла со стола свою диковинную колоду, смахнула на директорский стол многоцветное изображение страны, уселась с выжидательным видом. – Старею, что ли?
– Не поверю, – Бригида не стала пояснять, чему именно. Она тоже любила ребусы. – Ну, со свиданьицем!
Изабелла вслушалась в отзвук хрустального звона, будто опытный настройщик – в пение совершенного инструмента, пригубила.
– М-м-м… Ничуть не хуже того, из Тениного погребка. Ах, как ругался пан Костек, когда нас там застукал! – Она, уже не церемонясь, единым махом осушила бокал и отправила в рот целую дольку лимона. И ни разу не поморщилась. – Армейский человек, было что послушать! Теня сразу в слезы, ты сразу оправдываться… а я тем временем другую бутылочку стащила и припрятала. – Красноречиво покосилась на бокал. Бригида с осуждением покачала головой, но коньяку плеснула щедро. – А потом отпаивала вас в беседке на Тениных грядках. Даже удивительно, что она такая вот стала… – Изабелла комично приосанилась. – У нее ж в саду везде и всюду были кормушки, и ее даже не смущало, что на десерт у птичек – вишни. А в огороде… помнишь, что она выращивала? Тыквы! Будто нарочно мышам на прокорм. В феи-крестные готовилась. Мария – та была другая, в пана Костека. И мальчишка вроде в них пошел, нет?
– Я начинаю опасаться, что Гортензия не сможет сесть в самолет. – Белая Дама держала бокал в ладонях, сложенных по-детски, лодочкой, и голос у нее вдруг стал совсем кукольный. – Куда ж ей, с этакой икотой!
Изабелла засмеялась.
– Ладно, давай обо мне. Самое время. Я ведь к тебе по делу. Ты ведь догадалась?
– Ну, понятно, не на коньячок. – Бригида с горестным вздохом отодвинула бутылку и едва початый бокал. – Хотя могла бы заглядывать время от времени. – Подумала – и оставила блюдечко с лимоном на прежнем месте.
– И скатиться в рутину? – почти непритворно ужаснулась Черная. – Чур меня! Ты ведь сама всегда говорила: у меня талант удивлять. Так что – держись за подлокотники. А еще лучше – пристегнись чем-нибудь. Я. Решила. Усыновить. Ребенка.
–Ты-ы… – Директриса икнула, словно решила взять на себя печаль Гортензии. – И твой муж…
– Моего мужа, я так думаю, – острым наманикюренным коготком Изабелла вычертила на столе не то облачко, не то островок, – давно уже безвозвратно охмурила на океанском берегу какая-нибудь не слишком одетая темнокожая дикарка. Если, конечно, успела до того, как ее соплеменники проголодались и начали искать источник белковой пищи. Так что, дорогая, я снова в девушках. Чему, признаться, рада. Как думаешь, – она оперлась подбородком о сцепленные в замок руки, – может, у меня в предках были амазонки? Я тебе говорила о прабабке-гречанке?
– Говорила, – невозмутимо подтвердила Белая Дама, хотя долей секунды раньше устало медитировала на часы. – О француженке.
– Дорогая, ты не поверишь, но у тебя тоже было не меньше четырех прабабок.
– Но, к счастью, дело обошлось без амазонок. В твоем же случае без мужа не обойтись.
– Брида, мне нужно не родить ребенка, а усыновить. – Гостья подалась вперед и вперила требовательный взгляд в директрису. – Всего лишь усыновить.
– Скажешь тоже – всего лишь! Никто не позволит определить ребенка в неполную семью. Ты понятия не имеешь, что такое наша система!
Возмущение заставило Белую Даму воздвигнуться над столом, и выглядела она, несмотря на небольшие габариты, весьма внушительно. Но Изабелла не впечатлилась.
– И чем же ваша система принципиально отличается от любой другой? – вкрадчиво поинтересовалась она. – Никогда не поверю, чтобы какие-то там установления были сильнее родства и денег. – И она с улыбкой победительницы выложила из черной, шитой золотом сумочки старательно свернутую бумагу.
Бригида развернула. Развернула еще раз. И еще. И снова.
– Ну, если пан Новак… Непроницаемое лицо она сделала заранее. Но голос выдал – дрогнул. – Могла бы в папке… Кто ж так с официальной бумагой!
– Это для вас он министр. – Черная пожала плечами. – А для меня – любящий дядюшка моего супруга. Уточняю: любящий меня. Так что, думаю, никто из твоих больших боссов не будет возражать, если мы обойдемся без бюрократической волокиты.
– Ай, мне же легче! – Бригида вдруг взмахнула обеими руками, будто отгоняя от себя все ненужные думы разом. – Мне ж все эти комиссии и прочий вынос мозга тоже совершенно ни к чему.
– Признаться, я не думала, что у вас есть такие дети. – Изабелла встала и, будто желая еще раз удостовериться, что все обстоит именно так, а не иначе, подошла к окну.
– Чего и кого у нас только нет. – Директриса изогнула губы в похожей на улыбку гримаске, но выше улыбка так и не поднялась и глаза, серые с платиновым отблеском, смотрели строго. – Но не на центральной же аллее!
Однако внимание гостьи было поглощено не чем-то по ту сторону окна, вовсе нет! Она взяла со стула глянцевый журнальчик. Пятно от кофе превратило Белую Даму в мулатку.

Отредактировано Цинни (2016-03-15 22:29:47)

+1

16

– Бригида Зелиньская, лауреат специальной премии правительства в области защиты интересов детей… – Изабелла назидательно воздела перст и посмотрела на подругу поверх воображаемых очков. – О как! В области! Брида, каюсь, я думала, что все эти ваши… э-э-э… социальные интеграции и прочие… как их там?
– Программы прямого действия, – ровным, будто бы отутюженным педантичной служанкой тоном проговорила Белая Дама. – Спешите делать добро сегодня, завтра будет поздно.
– Тоже мне, селекционеры-любители! – Черная четко впечатала ладонь в подружкин фотопортрет. – Муха… Наверное… Была… – И невинно всплеснула длиннющими – наверняка наращенными в хорошем салоне – ресницами. – Первая часть – с афиши цирка-шапито, вторая – слоган тупого, но как бы психологического триллера. У них что, с фантазией совсем плохо?
– Честное слово, я порадовалась бы, если было бы еще хуже, – директриса вздохнула. На это раз – непритворно.
– Нет, ну я правда думала, что всякие интеграции-реинтеграции – политическое трюкачество, уловка газетчиков и ничего сверх. – Изабелла бесцеремонно бросила журнал в кресло. – А потом случайно увидела у вас на сайте… как вы там это называете?.. А, да, паспорт. Так вот, увидела паспорт этого мальчика… Эдека, и решила…
Директриса готова была поклясться, что Белла – вечная насмешница Белла! – не на шутку взволнована. Хотя… актрисой она всегда была отменной. Да и сантименты – это на нее нисколько не похоже. Легче вообразить ее в радикальном мини верхом на белом коне возглавляющей атаку гусар, нежели роняющей в тиши слезу над книгой о тяжкой участи приютских сироток.
– Зачем это тебе нужно? – без обиняков спросила Белая Дама. – Не о спасении же души ты задумалась.
– Типун тебе на язык! – казалось, Изабелла едва удержалась, чтобы не сплюнуть. – Успеется, надеюсь. Но причина у меня действительно есть. – Она помолчала, подбирая слова. А может – интригуя. – Агнешка. Нужно было заниматься ею, а не ее вольтанутым папашей, да. Я поздно спохватилась. У меня растет одиночка, Брида. – Она опустилась на ближайший стул – неловко и обессиленно, как если бы ноги вдруг взбунтовались против тяжести тела. Нет, ну точно – актриса! – И ладно бы девочка стеснялась или от природы была необщительной. Как бы не так! Она попросту изводит одноклассников и учителей своими выходками. Школьный психолог посоветовал – ну да, то, что всегда советуют в таких случаях. Завести цветочки, собачку, младшего братишку. Я не сказать что поверила, однако ж добросовестно обустроила домашний филиал ботанического сада и запустила в него двух зверей породы шпиц. Часть зеленых насаждений в первую же ночь сожрал один из этой парочки, должно быть от тоски по родному вольеру в питомнике. – Изабелла картинно закатила глаза. – Допускаю, что у второго рыльце тоже в пушку… то есть в сочку, но отдать концы норовил только один. Первого в ветеринарку, второго в комнату к горничной, под усиленный контроль. Пока первому выправляли извилины при помощи клизм, второй сгрыз две пары тапочек и бамбуковое панно с изображением райского острова, горничная в отчаянии. За всеми этими проблемами, разумеется, напрочь позабыли об остатках флоры. А когда вспомнили, то, неожиданно для себя, оказались счастливыми владельцами роскошного гербария. Ну а шпиц так и остался при горничной, после всего случившегося он ей как родной. И второго тоже ей отдали, нужно же как-то компенсировать райский островок и две пары тапочек. Как понимаешь, на эксперимент с младшим братишкой после всех этих перипетий я не отважилась. О-ох… – Она старательно потянулась. – А если серьезно, есть один надежный путь к Агнешкиному сердцу. Она может часами разглядывать картинки. Всякие. Чаще – с феями и прочими крылатыми. И сама рисовать пробует. Правда, учителя в один голос твердят, что способностей у нее нет, а вот что есть, так это какой-то хитрый дефект зрения, цветослабость или типа того. Но… – Она улыбнулась с непритворной теплотой. – Ваш Эдек – это нечто. Я видела его рисунки. И Агнешка видела. И.. Одним словом…
– Одним словом, заверните, пожалуйста. И гарантийный талон, если можно. – Белая Дама усмехнулась. Без осуждения, даже с пониманием. – Мне думалось, такого рода игрушки детишкам уже не приобретают. В демократию я, конечно, не верю, – она с царственным видом опустилась в свое кресло, – как-никак двадцать лет и два года в образовании. Да и в политкорректность верю постольку-поскольку. Скажем так – от совещания к совещанию. Но не кажется ли тебе, что ты немножко, ну самую малость, переходишь границу? – Сняла с пальца перстень с каким-то голубоватым камушком и принялась сосредоточенно раскручивать его на манер юлы. – Здесь у нас, видишь ли, заповедник. Миленькие маленькие тигрятки сидят за одной партой с очаровательными крольчатками. При этом даже они не сомневаются, что если мама-тигрица ездит на четырехколесном хищнике в бутик через дорогу, то сын, каким бы облезлым кошаком ни вырос, будет летать на чемпионат мира по футболу на личном самолете, а если папа-кролик скачет на работу пешком через лужи, чтобы лишний раз не тратиться на автобус, лучшее, на что может рассчитывать его талантливая дочь, – это подержанная машина в кредит. Что же до социальной интеграции… – перстенек панически зазвенел на самом краю стола, но Бригида сноровисто сцапала его и горделиво продемонстрировала подруге, – тут нам до матушки-природы далеко. Столь тесной интеграции с тигром, какой добивается кролик, попав к нему в желудок, нам, боюсь, не достичь даже в самых дерзких мечтах об идеальном обществе. – Директриса попыталась снова пристроить платиновый ободок камушком вниз, но Изабелла ловко выдернула украшение из ее пальцев и принялась разглядывать камушек на свет.
– Аквамарин? Гм… Не твой камень. А оправа симпатичная, да. И-и-и… – она сделала вид, что задумалась, – и ты зачем-то тянешь время, так? Зачем? Ты ведь, если не ошибаюсь, сегодня даже пообедать не успела.
– Не ошибаешься. А еще я иногда работаю. – Белая Дама перстень на безымянный палец левой руки, полюбовалась. – И все-таки я хочу, чтобы ты еще раз как следует подумала. Конечно, время у тебя будет, сразу и насовсем мальчика тебе никто не отдаст – ну, ты, я так понимаю, в курсе процедуры усыновления. Как же, как же, сам пан Новак! – Она воздела обе руки ладонями вверх, изображая поклонение – и тотчас же посерьезнела. – Как по мне, подобные решения нужно принимать так, чтобы не перерешивать. Я видела, какими возвращаются те, от кого отказались. И, скажу тебе прямо, всего моего цинизма не хватает, чтобы относиться к этому с философским спокойствием. А наш случай, как ты знаешь, особый.
– Боже мой, Брида, сколько лишних слов! Ты ведь знаешь меня, я не склонна к сиюминутным порывам. Да и пан Новак… – Изабелла спохватилась, рассмеялась. – Короче говоря, пан Новак одобрил. Без-о-го-во-роч-но!
– М-да? – Директриса большим пальцем погладила подбородок. – А цветочки-то у тебя завяли. Ладно, пойдем.
Известные смотрели с портретов вслед удаляющейся гостье с облегчением, неизвестные – еще и радостно.

Кто-то – мечтатель, чистый душою, или выдумщик, не умеющий обуздывать свою фантазию, или безумный дизайнер, или из насмешников насмешник, или инженер, выросший из вечного троечника и пристроенный к интересному проекту благодаря какому-нибудь своему пану Новаку (но уж точно не прагматик!) – додумался придать этой комнате форму яйца. Насколько возможно, разумеется. Однако яйцо в ее очертаниях опознавалось сразу. Скругленные углы. Игровая часть – широкая. Противоположная, с учительским местом, – узкая. И все такое беленькое, просто радость для глаз и услада сердцу. А в центре – круглый желтый ковер, на нем, тоже вкруг, – желтенькие столики. Овальные. Здесь нет ничего резкого, тем паче – острого. Эта комната по-своему идеальна. Здесь есть все, что требуется для учебы и отдыха, но питающее птенцов впечатлениями пространство не загромождено.
Официально – класс 2-А. Неофициально – инкубатор.
Пани Бригида Зелиньска, доктор педагогических наук и лауреат правительственной премии в области защиты детей, гордится этой комнатой. Но заходить сюда старается пореже.

+1

17

Вновь - хорошо. Но - вновь - грустно. Ничего не могу с собой поделать.

0

18

Алексей, это не беда. Тем более что пошли такие фрагменты, что мне самой грустновато.

0

19

И тишина тут была такая, как будто бы снаружи «яйцо» покрывала звуконепроницаемая «скорлупа», а внутри слабо колтыхались недоразвившиеся птенчики. Изабелла даже слегка попятилась: все-таки это противоестественно – в комнате полтора десятка существ, по всем параметрам похожих на детей, а самый громкий и выразительный звук – плеск тонкой струйки воды. Из игрушечного жестяного чайничка – в чашечки с мордастыми медвежатами на боках. И хоть бы капля мимо!
Девочка с длинными косами, такими пушистыми, что на концах как будто бы помпоны, немного отстраняется, смотрит на чашки, словно художник, ловящий вдохновение, – на чистый холст. В руках у нее и вправду коробка акварели и кисточка, тоже похожая на помпон, настолько измусолена. О, кажется, поймала! Кисточку в чашку – в желтую краску (тут у них что, культ желтого цвета?) – в воду – в красную краску (ура, разнообразие!) – в воду…
Другая девочка, со взрослой косой стрижкой – длинную сторону придерживает над бровью пластиковая заколка в форме... ну кто бы сомневался! разумеется, птички, уверенно проассоциировать которую с реально существующим видом не смог бы и профессиональный орнитолог, – сноровисто фасует по коробочкам всякую мелочь: бисер, бусины и вроде бы даже какие-то бобовые. Коротенькие бледные пальчики несуетливо, но проворно мелькают над пластиковыми сотами – Золушка обзавидовалась бы!
Рыжеволосый пухлый пацаненок – этакий хомячок в очках – с видом человека, занимающегося серьезным и безотлагательным делом, лепит из пластилина. И ладно бы домик или собачку! Нет! Старательно ровняет грани пирамидки – этакого макета гробницы фараона. Даже цвет подобрал близкий к оригиналу, глиняно-песочный. Кажется, что-то подобное было в ужастике, на который ее пару месяцев тому назад таскала охочая до всякой мистики-дуристики Агнешка… после непростой недели удалось недурственно выспаться в мягком кресле под аккомпанемент испуганного шепотка с экрана.
Подавляя навеянный воспоминаниями зевок, Изабелла снова перевела взгляд на девочку с акварелью. Та, добившись цвета и, кажется, даже концентрации оранжада, перешла ко второй чашке – и теперь увлеченно смешивала желтый с голубым…
И хоть бы один мишку лечил или, на худой конец, садовую тележку из конструктора ладил!
– Который из них?.. – Черная в замешательстве посмотрела на Белую.
–В желтой футболке. За столом.
– Ненавижу желтый! – сквозь зубы выцедила гостья.
Мальчик был мало похож на свой фотопортрет: куда худосчнее, чуточку смуглее, с самыми обыкновенными темно-русыми волосами – ни тебе экзотической брюнетистости, ни сентиментальных кудряшек. И даже глаза оказались вовсе не такие большие и выразительные… тускловатые, прямо сказать, глаза. Изабелла хмыкнула. Ай, сама дура – купилась на реламку! Ну да и ладно, в целом симпатичный парнишка. И – тут этот самый паспорт не обманул – целеустремленный. Скользнул равнодушным взглядом по посторонней тетке и, ничуть не смущаясь, вернулся к своему делу.
Тому самому, за которым – она теперь поняла – и надеялась его застать.
Осторожно подобралась поближе, тихонько встала за его спиной…
Должно быть, перемещения посторонней, столь бесцеремонно вторгшейся в маленький закрытый мирок, послужили запоздалым сигналом к действию для дамочки неопределенных лет, которая до той поры убежденно являла собою нечто среднее между интерьером и натюрмортом: отчасти стояла у окна, отчасти покоилась на подоконнике, почти не двигаясь и едва поводя глазами. Мохеровая кофта цвета «мимоза» и белая юбка покроя «на том мода лет сто держалась, держится поныне и держаться будет» идеально вписывались в это, что греха таить, не слишком дружественное восприятие. А когда она вышла из образа и заговорила, стало – увы и ах! – только хуже.
– Класс проводит досуговое занятие по системе Марины Мартини, – в ее голосе отчетливо чувствовалось похрустывание яичной скорлупы.
– Мартини? – оживилась Изабелла. – Да тут не мартини, больше на текилу похоже. Без закуски.
Директриса улыбнулась одними глазами.
– Лучшая система творческого развития детей в мире, – проинформировала она подчеркнуто серьезно, даже сердито. – Так считается.
– Правда, что ли? – Гостья захлопала глазами, изо всех сил изображая наивысшую степень удивления. – Ох-ох-ох, эк вас интеграцией-то переехало! А это, – она кивнула на лежащий перед мальчонкой лист бумаги, – тоже мартини? Ей-ей, больше на парное молоко похоже. Я даже не удивлюсь, если за лесом и озерцом обнаружится тот самый домик под крышей из красной черепицы…
Работница Инкубатора и ухом не повела. Бывают же такие лица – без выражения!
– Некоторые дети изъявили желание начать готовиться к Аистиному фестивалю, – прохрустела она.
– Изъявили желание? Боже ж ты мой! – Изабелла с самым что ни на есть потрясенно-восторженным видом прижала ладони к щекам. – А вы уверены, что это аист? Ну поглядите же, поглядите – журавль журавлем! Клюв тоню-у-усенький и перья сзади – вы же видите, какие перья? Таких длинных у аистов не бывает.
– Вот уж никогда не подумала бы, что ты в подобных вещах смыслишь! – Бригида встала за другим плечом у мальчика. Он не шелохнулся, только руки быстро-быстро перебирали цветные карандаши в широком деревянном пенале. На рисунке красиво застыла меж темным озером и светлым лесом большая длинноклювая птица.
– Никогда – неоправданно долгий срок. В любой момент можно ни с того ни с сего узнать что-нибудь новенькое. Заманчивая перспектива, не правда ли? Думаю, даже эта ваша… э-э-э… Мартини согласилась бы со мной без всяких дискуссий.
– По мнению Марины Мартини, путь к познанию реальности пролегает через знакомство с объективными свойствами предметов и всестороннее, всемерное развитие координации. Достижение духовного уровня посредством совершенствования навыков тела, – с очевидным удовольствием отрапортовала хрустящая.
– У меня дежавю, – вполголоса пробормотала Изабелла. Бригида поймала намек на лету, едва заметно кивнула. Обеим был преотличнейше знаком этот типаж, недаром же их первая встреча приключилась на летних лагерях. Смуглая темноокая полковничья дочка, балованное дитя семи нянек, ухитрившееся не только сохранить в целости и сохранности второй глаз, но и без особых хлопот обзавестись третьим, что неизменно сводило на нет последствия всех проделок, отнюдь не всегда невинных. Златокожая и златовласая генеральская внучка – тогда она увлеченно крутила педали четырехколесного велосипеда, а сегодня унеслась по главной аллее «Счастливых аистов» в ярко-красном кабриолете по суперважным делам, пустячных у нее никогда не бывало, ведь перед ней стояла задача облагодетельствовать – хотя бы по мелочи – все человечество. И племяшка проверяющего из генштаба, белобрысая лисичка, которой всегда и до всего было дело, но она предпочитала это скрывать и действовать исподтишка. Они имели возможность наблюдать аналогичный данному типажу вид в естественной, так сказать, среде обитания. Взгляд, скучающий и цепкий, показушная любовь к чеканным формулировкам и внушительным словам, едва скрываемый, потому как всеобъемлющий, пофигизм… Набросок к портрету сержанта-сверхсрочника – конкретно этого… и того, и любого другого, за исключением без часа и пяти минут офицеров. Правда, ни один из них не носил юбку, но это ведь мелочи? Особенно в сравнении с… гм… всесторонним и всемерным развитием?
– Эдек, что ты делаешь? – похрустывание, перешедшее в раздраженный скрежет, весьма неделикатным образом взломало воспоминания. Изабелла и Бригида дружно вздрогнули и поглядели на мохеровую дежавюшку с гневным осуждением. – Где и когда ты видел аистов фиолетового цвета?
– Это журавлик, – спокойно и строго уточнил мальчонка. Голос у него был глуховатый и такой же невыразительный, как и взгляд. – Я их не видел. Ну, всамделишных, то есть. Только на картинках… там еще из бумаги были сложенные, но у меня не получилось. – Он покаянно вздохнул. Вышло забавно… но совсем не смешно.

+1

20

– Не мямли, пожалуйста. Скажи громко и внятно: почему фиолетовый?
– Он не фиолетовый. Он лиловый.
– Это, конечно, меняет дело, – без тени иронии согласилась сверхсрочная училка. – Ну а лиловый почему?
Эдек смолчал.
Изабелла присела за соседний столик, как будто бы случайно оказавшись между маленьким художником и въедливой искусствоведшей, и потянула из стопки бумаги желтоватый листок.
– Пани Юстина, мы можем немного пообщаться с мальчиком? – внесла свою лепту в спасение юного дарования Бригида.
– Здесь или у вас? – таким тоном официантка в глухоманной забегаловке уточняет у позднего посетителя: «Вы здесь поедите или вам с собой?» – и, поразмыслив пару секунд, добавляет: «Но мы уже закрываемся». Угу, а до полуночи еще час с гаком!
– Только нам уже пора начинать готовиться к ужину, – это она уже со своего кресла-качалки, с ущербом для себя пережившего вмешательство дизайнеров мебели.
Ну вот!
– Пока здесь, а там посмотрим, – по-хозяйски внесла ясность Изабелла и, пресекая любую возможность дискуссии, решительно чиркнула пальцем по сгибу листка. Немного пошуршала, с победительным видом поглядывая то на парнишку, то на Бригиду, – и вдруг подкинула на ладони что-то вроде воланчика от бадминтона. – Эдек, лови!
Не поймал, конечно. Но с пола поднял сразу же… сразу же после того как проморгался.
– Похож? – Она придвинулась поближе.
– Похож. – Вроде и без улыбки сказал, а засветился. Протянул журавлика ей – красивой тетушке в некрасивом ожерелье. Это все запросто читалось в его глазах, настолько явственно, что Изабелле захотелось прямо сейчас содрать с шеи подарочек полудурошного Лиха и выбросить в окошко, пусть украшает какое-нибудь дерево на радость сорокам.
И почему глаза этого мальчугана поначалу так ей не понравились-то?
А отчетливее всего виделось в них то, что он пытался скрыть: возвращает охотно, но с сожалением. Вот ведь чудо бесперое, а? Изабелла едва удержалась, чтобы не погладить его по голове. Почуяла – не поймет.
– Это тебе. Можешь, если хочешь, тоже сделать его лиловым.
Эдек помедлил. Кивнул.
– Мне очень нравится лиловый, – наклонившись к его уху, доверительным шепотом поведала добрая пани. – Жаль, я никогда не видела лиловых журавлей, но точно знаю, что они где-то живут. А вот где?
– Они везде и всюду могут быть, – тоже шепотом ответил Эдек. – Надо только не забояться на рассвете попросить солнце и небо дать красок. Ну, и объяснить… Они все равно поделятся, но… – Он замялся, прилежно водя пальцем по желтой столешнице, будто надеялся, что на ней, как на счастливом лотерейном билете, проступят желанные знаки.
Эх, дитя-дитя, ты наверняка еще не знаешь, что тебе подобные не выигрывают никогда! Зато могут обаять победителей. Если захотят. А еще вернее – если не захотят.
– Но лучше объяснить, верно? – умело уцепилась за подсказку Изабелла. – И что же он скажет, твой журавлик?
– Скажет – хочет, чтобы один мальчик увидел… – он прерывисто вздохнул: поиск слов давался ему нелегко, – увидел, как оно бывает, когда журавль не серый и не белый.
– И как же оно бывает?
– Как сам захочешь.
– И мальчик тоже сделает что-то такое, чего сам хочет, да?
Он снова кивнул. Но совсем иначе – вроде и соглашаясь, и одновременно давая понять: вот предел, за который соваться не надо.
Сорвался!
И Черная Королева с удивлением осознала, что смущена. И с не меньшим удивлением – что на всем протяжении разговора никто из детей не обращал на них ни малейшего внимания. Как переливали – пересыпали – ровняли – нанизывали – раскладывали, так и…
– А ты хотел бы увидеть настоящих журавлей? И аистов тоже? – Когда не знаешь, что делать, делай привычное. Когда не знаешь, что сказать ребенку, прячься за словами, которые обычно говорили твои родители. С Агнешкой, уж на что упрямица, это правило работает безотказно.
– Да. – Мальчик провел карандашом раз, другой – и у аиста появился золотисто-зеленый, совсем не птичий глаз. – Только здесь им делать нечего.
– Верно, – похвалила Изабелла. – Аисты живут западнее. – Заметила в глазах Эдека недоумение, уточнила: – Ну, это в той стороне, куда солнце уходит.
Но, как оказалось, это не он – она ничего не поняла.
– Они возле домов должны селиться, – с тихой убежденностью заявил парнишка.
Изабелла не была уверена, что дело обстоит исключительно таким образом, но не преминула бы согласиться, чтобы порадовать будущего приемыша… если бы только смогла уловить его логику.
– Возле… домов? – с запинкой переспросила она, предполагая, что просто неправильно расслышала.
– Ну, настоящих, – голос Эдека был тише шороха карандаша, которым он подрисовывал журавлю хохолок, похожий то ли на корону, то ли на прическу юной модницы. Да, журавль вполне определенно был журавленком-девочкой.
Все встало на свои места.
– А журавли везде быть должны, но у нас их почему-то нет…
– Как это нет? – подала голос со своего шаткого насеста Юстина. – Если ты чего-то не видел, это не значит, что можно отрицать…
– Ты их можешь увидеть, когда пожелаешь, – Изабелла снова заслонила мальчонку от назойливой пани. – Можно всем классом пойти в зоосад… – она беззвучно пошевелила губами, одновременно загибая пальцы, – ну, да, например, в следующий понедельник. Я думаю, ваша учительница возражать не будет. – Сказать-то сказала, но на Юстину и не подумала оглянуться… ни к лицу Черной Королеве жить с оглядкой на кого бы то ни было.
Агнешка пришла бы в восторг от такой перспективы. Не потому, конечно, что в зоосад. И уж тем паче не потому, что всем классом. И – увы, приходиться признать – не по той причине, что вместе с мамой, которая оставила без присмотра самую свободную на свете стаю офисных хищников, чтобы покормить купленной втридорога у предприимчивого служителя уныло-парниковой морковкой семейку горных козлов – у мамы и обоих сыночков первая стадия ожирения, а папа явно страдает запущенным артритом и к раздаче никогда не поспевает. Конечно же, прелесть не в этом!
Она таится в завистливых шепотках: «Ой, какой автобус! Это ваш, да? Фирмы? Ну так это ж все равно ваш!..» – «Ой, а за лимонад и мороженое тоже твои родители платят? А можно мне еще порцию земляничного?» – «Ой, Агния, а ты правда была в настоящем сафари-парке, прям в Африке».
«Да в Африке везде этот самый сафари-парк!» – небрежно, без выдумки врет дочь (по правде сказать, она все три дня из номера носу не высовывала, сидела под кондиционером и смотрела по телику какие-то местные мультики вперемежку с европейскими новостями). Действительно, зачем стараться? Сейчас ей поверят, даже если она заявит, что на прошлых выходных летала в личной ракете, подаренной ко дню рождения президентом страны, на концерт рок-звезд системы Альфа Центавра.
А потом, облопавшись всем, чем богаты лотки в зоосаду, они не обделят благосклонным вниманием и ближайшее кафе. Агнешка почти не прикоснется ни к бургерам, ни к картошечке фри, ни к пицце, жадно поглощая деликатесы иного рода – щедро приправленные злорадством наблюдения за одноклассникам. И вид у нее будет такой, какой мог бы быть у сводной сестрицы Золушки, если бы этой практичной девице удалось впихнуть ногу в хрустальную туфельку, а до истинной владелицы очередь бы так и не дошла. Пожалуй, в этом случае ее и на свадебный пир пригласить стоило бы, не так ли? Иначе вкус победы будет менее острым.
Для своих неполных девяти Агнешка парадоксально хорошо разбирается в людях. А вот удода от тукана не отличит, не говоря уж об аистах и журавлях. Эдек – другое дело. И вообще, мальчику, которому дети из обычных приютов, не ведающие, что такое пансион, чтоб ее черти побрали, социальная интеграция, и то не позавидуют, нынешние события должны представляться чудом, подарком судьбы. Так что же он в лице-то так изменился? Головой мотнул – тяжело, «по-мужицки», – неведомо почему подумалось Изабелле. Выразительное движение. Как-то сами собой возникают – из глубин генетической памяти, что ли, выныривают? – мысли о пылающих помещичьих усадьбах и о последнем доводе простонародья – вилах в бок. Изабелла с покосилась на директрису с долей подозрения: ну не похоже это на Бриду, чтоб на коньяке экономить.
– Если до понедельника слишком долго ждать, давай в пятницу…
– Не надо туда, – голос Эдека дрогнул, а лицо вдруг стало блеклым и он весь – каким-то жалким… как скомканная бумажка, выпавшая из разжавшегося кулачка. В ней с трудом можно было узнать бумажного журавлика. – Там клетки.
– Не клетки. Вольеры, – Изабелла подергала ожерелье – будто растянуть его пыталась, как слишком узкую горловину водолазки. Оно сжимало… Вот ведь Лихо Многоглазое, чтоб ему икнулось прямо посреди доклада! Додумался ж подарить собачий ошейник! – Вольеры – они очень просторные и…
– Не надо туда, не надо, – твердил Эдек, отступая. Шаг, другой, третий…
Со звонким стуком опрокинулся столик пушистой девочки. Разноцветные лужи растеклись по белому ламинату, быстро собираясь в одну, грязно-серую. Она подползла к самой границе желтого ковра, еще немного – и…
– Пани Юстина, продолжайте, пожалуйста, занятие. – Белая Дама стиснула локоть Черной без намека на деликатность.
– Послушай… – зашипела Изабелла, пытаясь освободиться. Какое там! Ни слушать, ни отпускать Бригида не собиралась.
– Все потом. – Вот и все, довольствуйся жалкой подачкой в два слова, гордая всезнайка!
Бригида пропустила ужин. Изабелла – два совещания. Они сидели в директорском кабинете и пили кофе, позабыв про початую бутылку коньяку. И говорили.
– Я так понимаю – не передумала? – спросила Белая на исходе третьего часа.
Черная только усмехнулась.

+1

21

Накосячила с компоновкой, так что, извиняюсь, крайний пост снесла, иду по хронологии.

Глава 4

В сумерках светло-серая оконная рама кажется чуть ли не белой. Прямоугольник неба как будто простым карандашом заштрихован – без нажима, но очень старательно. Звездочки выбрали для себя промежуточный оттенок, может, просто красуясь (ведь жемчужно-серый, не устает повторять тетя, – для тех, у кого «поистине тонкий вкус»), а может, заботясь о глазах хозяина чердачного кабинетика: отрываясь от очередной книги, он неизменно ищет знакомые созвездия. Правда, ни об одном из них астрономы, корнями вросшие в традиции, даже не подозревают, но это не беда. Главное, мальчик без всяких карт уверенно находит по памяти и Горшочек Свинопаса, и Юлу Пантагрюэля, и Сундук Капитана Флинта, и Нос Бержерака, и Уши Буриданова Осла, и – пусть с трудом и не всегда – Тазик Дон-Кихота и Бритву Оккама. У Бритвы гадкая привычка теряться как раз тогда, тогда в ней особенно нуждаются.
Тетя беспокоится, что он читает слишком много («Тур, ты испортишь зрение!») и слишком, как она выражается, бессистемно («Смею предположить, Шекспир не почел бы за честь для себя находиться в компании представителей… – короткий взгляд, во всех смыслах – свысока, на обложку, перенаселенную буквами и буковками, – Городского клуба альтернативной реальности, скорее уж он предпочел бы городских сумасшедших, от последних хотя бы понятно, чего ждать. Но это полбеды. А вот как тебе дается переход с «Гамлета» на «Шикарную жизнь», у меня в голове не укладывается!»).
Тур совершенно искренне пожимает плечами: в «Шикарной жизни» из номера в номер такие интриги – под Клавдием трон ходуном бы заходил от зависти, а Гертруда захлебнулась бы собственным ядом, не пришлось бы никому на алхимиков тратиться. Короче, трудись тот самый датский принц корреспондентом глянцевого журнала – он бы со всеми злыднями без всяких «быть иль не быть» и прочих колюще-режущих предметов влет разобрался.
Да и не переходит, если совсем честно, Тур никуда, разве что через дорогу – чтобы в школу попасть, и то строго по зебре – чтобы тетушка лишний раз не беспокоилась. А «Шикарную жизнь» – ну да, покупает. И просматривает по диагонали, останавливаясь на фото экзотических стран: все ж фотографы в «ШиЖи» – профи экстра-класса. За свои без малого тринадцать лет, точнее, за десять лет жизни с тетей Гортензией, Тур много где побывал – и ни разу по-настоящему не впечатлился. А в журнале – золотые царства султанов и джиннов, и никакого тебе тяжелого морщинистого солнца, похожего на подгнивший апельсин, и пегого песка, состоящего в прямом родстве с наполнителем для кошачьего туалета. На соседнем развороте – сине-зеленые, похожие на гигантских июньских жуков, необитаемые острова, порелаксировать на которых годок-другой был бы счастлив любой робинзон. И не видно ни загорающих на бережку жестяных банок, ни развлекающихся на мелководье синхронным плаваньем пластиковых бутылок. Рулят удачный ракурс и мощный фотик с компьютерной обработкой заодно. Чуду негде притулиться.
Было бы странно, если бы Тур верил в чужие сказки. В тринадцать без какой-то пары месяцев – он что, собственные создать не осилит? Вот то-то же!
И создает. Прямо в этой вот серенькой чердачной комнатке, где собрались самые лучшие, самые надежные на свете вещи. Пришли разными путями к нему, к Туру, чтобы помогать и радовать. Ну да, дело именно в доброй воле, а вовсе не в том, что тетя выселила их сюда, поближе к звездам, за несоответствие ее статусу. Конечно, она постоянно думает об этой ерунде, о всяких «так принято» и «надо соответствовать», и другие, кто приходит к ней, – тоже. Но как, в самом-то деле, может повредить ее драгоценному статусу стол, состоящий в неоспоримом родстве с теми слонами, что держат на себе земную твердь – и не шатаются? Вот и он, видавший девчонкой еще прапрабабушку (Тур нашел на одной из ножек вплетенные в резные виноградные лозы цифры: 1877), стоит твердыней памяти и знаний, невозбранно занимая полкомнаты. В его тумбах книги – не те, которые должен прочитать каждый ребенок, а те, которые Туру нравится перечитывать. Тетради не стопкой – россыпью, ведь тетя сюда никогда не заглядывает. Альбомные листы с набросками. Драконы хищно парят над головами волков, а те как ни в чем не бывало продолжают выслеживать кого-то фантастически вкусного, притаившегося в подлеске: шерсть на загривках дыбом, глаза – узкие щелки, клыки, позаимствованные у саблезубых тигров, не то сверкают в лунном свете, не то отполированы до блеска собственной яростью. А драконы пусть себе выпендриваются, каждому свои удовольствия. Еще один летающий ящер – с гребнем, похожим на корону, но птица он, по всему видать, невысокого полета: усы уныло обвисли, как у проторговавшегося на ярмарке крестьянина из старой притчи, да и в свите сплошь летучие мыши тоже не слишком жизнерадостного вида. Серая в яблоках коняшка по-бараньи бодает лбом дерево, которое в равной степени может оказаться и дубом, и яблоней, и меллорном… до такой степени чем-то опечалена? или просто рог, прорезываясь, чешется? Глазастый пень и прикидывающийся грибом лешак таращатся друг на друга в полном обалдении: чужак?! откуда здесь чужак?! Помесь хорька, куницы, ласки, горностая и гусеницы, подняв над высоким частоколом травы узенькую мордочку, высматривает Полярную звезду – ориентируется, значит.
Весь этот мир упрятан в чрево слоностола, принят под защиту. А на спине у ветерана, покрытой вязью шрамов, куда более причудливой, чем орнамент, которым он наделен был от роду, – земная твердь, как и полагается. Только не полусфера, а шар. Когда-то давно, может быть, еще до рождения Тура, от этого мира при неизвестных обстоятельствах откололся целый континент и двинулся в неизвестном направлении. В итоге целая реальность осталась без пингвинов и сошла с положенной оси. Маленький Тур не раз пытался исправить ситуацию с помощью всяких подручных средств, но у него ничего не получалось: газеты мало подходят для того, чтобы зафиксировать вечность, скотч и вовсе никогда и никак не участвовал ни в созидании, ни в разрушении реальности. И вот лет в семь Тур впервые услышал слово «демиург» – и его осенило. Совпадение – удачней не придумаешь: парой дней раньше рабочие – нанятые тетей по очень солидной рекомендации золотые руки – принялись за ремонт в гостиной. Так что раздобыть алебастр оказалось парой пустяков. То есть без всяких преувеличений – парой: отодвинуть от двери массивный кирпич, простое, но надежное средство от проникновения в комнату банды тетушкиных кошек, – раз, пересыпать в пакетик немного волшебной пыльцы, ухитрившись при этом не изгваздаться, – два. Правда, тетушка, с ее-то неистовой любовью к порядку и аккуратности, все равно вывела его на чистую воду буквально на следующее утро, обнаружив на банкетке не просто следы – нет, нечто напоминающее желанную добычу палеонтологов – окаменевшие оттиски когтистых лап. Тур, окрыленный своей миссией, напрочь забыл о такой приземленной штуке, как кирпич силикатный обыкновенный. Зато и дело было сделано на славу: земной шар встал на оси так, как ему полагается, и материк, похожий на нежащуюся в волнах медузу – и более-менее похожий на своего предшественника, снова был готов принять коренное население сих краев.
За прошедшие годы обитель пингвинов немного пожелтела, совсем слегка посерела – под стать основному тону комнаты, но выглядела по-прежнему основательно. И Тур до сих пор гордился своей работой. Детство, конечно, детское, но ведь держится, как задумано, и хоть бы кусочек где отколупнулся! Он, сколько себя помнил, до глубины души уважал все солидное – и кабинет знал об этом, принимая только капитальные вещи: кресло, которое могло послужить троном поколениям и поколениям каких-нибудь туземных царьков, кушетку на коротеньких ножках, которая с непоколебимостью донжона цитадели встречала натиск, когда на хозяина накатывала блажь попрыгать – пока никто не видит – на пружинном матраце, и, наконец, торшер на львиных лапах; втайне Тур признавался себе, что лампоголовый левушка довольно-таки безвкусен, но… но есть у него обаяние мудрости сфинкса. Придет день, когда ему, Туру, потребуется судьбоносный совет, и вот тогда…
Сфинкс хранил безмолвие и в тот вечер, когда Тур поднялся в свой кабинет после самого трудного за все десять лет разговора с тетей Гортензией. Тетушка, придвинув к Туру полулитровую кружку с какао, теплым как раз настолько, насколько он любил, и плетеную корзиночку, из которой чуть ли не валились «каролинки», заговорила о том, что ей очень нужно поработать год-другой за границей, это прекрасные перспективы для них обоих на отдаленное будущее, очень-очень важно, чтобы ехала именно она, но Туру надо учиться, ну просто очень-очень-очень. В том числе – свободно овладеть иностранным языком, а лучше – двумя или тремя, и тогда в следующий раз они поедут вместе, и… «Ты ведь не думаешь, что я тебя бросаю?» – вопрошала она и глазами, и интонацией, и каждым жестом. Тетушка никогда не умела спрятать за словами то, о чем действительно хочет знать. И Тур давно привык отвечать на невысказанные вопросы. Но сейчас он решил промолчать. Сам не знал почему, просто решил – и все. Быстро выхлебал какао, «каролинок» как будто бы вовсе не заметил, очень вежливо поблагодарил, даже какое-то подобие улыбки вымучил – и двинул к себе. Не в комнату, куда тетя могла сунуться в любую минуту, иной раз даже и без стука, а на чердак, который почему-то сразу получил статус суверенной территории. Почему – этим вопросом никто не задавался. Так оно есть. Так, а не иначе. И все тут.
На душе у Тура скребли кошки, совсем распоясавшиеся с наступлением сумерек. Лев тихо светился в углу – и не торопился их разогнать.
И прощались они две недели спустя без теплоты. Сфинкс так ничего и не изрек, а Тур уже никого ни о чем не спрашивал.
Но теперь даже без такого – обманувшего ожидания – Сфинкса ему было одиноко.

+1

22

Графитно-серый прямоугольник неба. У звездочек оттенок так себе – не жемчужный, скорее бледновато-унылый. И вся эта упадническая красота – в обрамлении то ли белого, то ли светло-серого – в сумерках нипочем не скажешь, если не знаешь наверняка, хоть и разбавлены они светом фонарей, тоже белесым и… и как будто бы грязноватым, неприятным таким, напоминающим о… Во, точно – о тучах тополиной моли. Особенно страдала Каролинка – мелкая крылатая дрянь в непомерной гордыне своей присвоила себе право оканчивать вредительское существование в ароматнейшем, только что сваренном абрикосовом варенье. Кабы тетушка еще хоть день промедлила с вызовом рабочих, Каролинка точно сама взялась бы за топор.
Задумчивость Тура на мгновение просветлела: он вообразил Каролинку, с неистовым блеском в глазах бьющую по стволу тополя маленьким туристическим топориком. Красивым, фирменным… и тупым. Тетушка даже в самых странных своих решениях всегда каким-то чудом ухитряется быть правильной и логичной. Полагается, чтобы в рюкзачке скаута был топор? Будет! Но точить?! Вы что, с ума сошли?! Ребенок может травмироваться!
Тур провел пальцем по раме… точнее, по корпусу. Цвет – как раз как у того топорика. Светлый металлик. То ли пик, то ли писк моды. Небо за прозрачным пластиком рассекают четкие, будто школьным мелом по доске, линии. Тут без цветовых вариантов. Линии складываются в знаки, которым явно недостает загадочности: 19:10.
Тур уперся взглядом в нуль. Эта черная дыра готовится поглотить сразу полудюжину звездочек – целую систему! Он гипнотизирует и гипнотизирует космическую хищницу – и вот уже она стягивается по вертикали, превращаясь в нечто копьеподобное. Наконечник копья обломан сбоку ровно наполовину. Точно такое же увечное оружие охраняет другой конец Вселенной. Но Тур доволен. У таких, как он, конечно, должно быть все самое лучшее, ведь они не постесняются взять то, что им причитается, однако и ему понятно: два раза по половинке – много лучше, чем ничего.
Много лучше, чем ничего. И все-таки подделка ничуточки не заменяет настоящее. То настоящее, которое осталось в прошлом, черт бы побрал такие каламбуры. Не надо было и пытаться себя обманывать. В «Дизайнере реальностей» одних фонов полсотни, не считая всякой, как тетушка бы сказала, фурнитуры. Выбор есть. И рисовать можно. Хочешь – на зелененькой вешней травке, хочешь – на глади морской, а хочешь – на фиолетовом южном небе, расцвеченном карнавальными фейерверками.
Тур поежился. Чего-чего, а карнавала как раз таки и не хочется. Сдался ему карнавал на заставке, когда вокруг – форменные Венеция и Рио!
Точнее – бесформенные. Детишки «Счастливых аистов», одетые и раздетые кто во что горазд, заполонили парк пансиона, как горожане городской сад в день народных гуляний. И грузятся по поводу своего внешнего вида примерно в той же степени: главное, чтобы моя тусовка одобряла.
Вот парень вряд ли намного старше него, Тура, в спортивной куртке вполне по сезону, которую можно было бы счесть обычной, когда б не знать, что за эту же цену влегкую можно купить десять таких же, только более скромного происхождения. «Спортсмен», не слишком старательно укрывшись за деревом близ фонаря, вовсю пользуется чуждыми спорту снарядами: в одной руке у него сигарета, в другой – жестянка пива. Но обмануться может разве что только ослепленный гневом препод либо ослепленный завистью первоклашка. Тур стоит в десяти шагах, и ему хватает двух минут, чтобы сообразить: пиво безалкогольное, а сигарета – электронная. Должно быть, этот понторез стриженый уже не в первый раз проворачивает подобную штуку: две солидные дамы, этакий деловой винтаж с головы до пят, равнодушно проходят мимо. Оборачивается только одна, чтобы, не останавливаясь, бросить через плечо что-то вроде: «К отчислению можно идти не столь извилистым путем, подумайте об этом, и желательно прямо сегодня».
Гномик, где-то потерявший свой яркий колпачок и свистнувший у байкера бандану, которую тот когда-то очень давно, судя по виду раритета, с боем отобрал у отставного пирата, сидит на краешке скамейки нетвердо, будто на покатом валуне. Гитара в соотношении с гномиком – ну просто контрабас. Коротенькие толстые пальчики выколачивают из инструмента ритм, под который впору вампира хоронить. Не исключено, что этот же песняк стал причиной безвременной вампирьей кончины. Чтобы выяснить наверняка, кончины. Тур вслушивается.

В глухой чащобе –
Забитая изба,
Живет в ней бабка,
Уже столетие слепа.
Но видит такое,
Что можно видеть в бреду…
Нет бабке покоя,
И я к ней тоже приду…
Тоже приду!

– хрипит малец, будто утопающий, и даже зеленеть начинает… или это всего лишь фонарь проморгался и решил внести свой вклад в мистерию?

Нарежу в миску огурец,
Туда же – свежий мухомор.
Увижу страшный я конец,
Войну, и смерть, и глад, и мор,
Увижу призрака в гробу,
Он безнадегой был убит.
А бабка слушает избу,
И крыша маетно скрипит,
Навзрыд она скри… кхе-кхе-кхе!

Да, тяжко ему приходится, голос-то еще ломаться не начал, и как тут добиваться нужного эффекта? Вот и слушают его только трое – Тур, давешний трехцветный кот да скамейка. Новичку просто делать нечего, да и любопытно немножко. Скамейке некуда деваться, ножки вмурованы основательно. А хвостатый разбойник нацелен на огрызок котлеты в тесте, что лежит на пластиковой тарелочке подле музыканта. Вроде бы чего проще – пришел, увидел, победил… в смысле, вскочил, схватил, смылся. Но кота не без причины пугает штука в руках мальчишки: то, что так мерзко орет, живое оно или неживое, может накинуться, и останется от котейки меньше, чем от котлетки. Вот и сидит он под вечнозеленой туей, весь такой вечноголодный, и ждет: авось мальчишка и его питомец уберутся куда подальше, а заветную тарелочку позабудут. Ну, или еще какое чудо гастрономическое приключится. Но кошачьи боги, видать, не любят халявщиков.
Ревнивым глазом следит обделенный судьбой мохнорылый гурман за разноцветной мелюзгой: набегаются двуногие котята друг за другом, напрыгаются по начерченным на земле клеткам, налазаются по кустам – и, чего доброго, ринутся на поиски еды. Трехцветный, конечно. Не сомневается в том, что он вершина эволюции, но тесное общение с двуногими приучило его к печальной мысли, что они об этом не подозревают.
Ну а сам он не подозревает, насколько забавно за ним наблюдать. Тур ловит себя на том, что единственный раз за этот бесконечный муторный день улыбнулся без усилия.

+1

23

Но водятся в этом диковинном месте и более любопытные экземпляры. К примеру, вон та… судя по лицу – девчонка-старшеклассница. Плывет себе по аллейке, будто вдоль речного русла по течению. Укороченный топик расшит пайетками слой на слой. Рыбья чешуя, да и только. Брюки, очень широкие вверху, очень узкие в середине и снова широкие – правда, уже без «очень» – внизу наверняка повергли бы тетю Гортензию в трепет и ужас. Волосы убраны под болотно-зеленую ажурную шапочку, похожую на сачок для аквариумных рыбок. Тур совсем не удивился бы, если бы и под шапочкой тоже оказалось зеленым-зелено, как в старом пруду. Единственное, что выбивается из образа, но – в виде компенсации, наверное, – связывает рыбодевицу с реальностью, – это накидка-пелеринка на плечах. В мехах Тур не разбирается, верхняя одежда – не тетушкин профиль и, следовательно, не его конек, однако чутье потомка прославленных на всю страну охотников, чьи цветные портреты на мелованной бумаге красуются во всех тематических энциклопедиях, подсказывает ему: зверь состоял в близком родстве если не с Немейским львом, то уж точно с песцом, зверем особенным, из обеденных сказок Каролинки. Ее истории творили чудеса, еще более чудесные, чем те, о которых в них говорилось. В самом деле, что такое победа одного взрослого рыцаря над жалкими двенадцатью дюжинами серых страхов в сравнении с победой одного маленького рыцаря над тарелкой овсянки? А уж если заходила речь об очередном приключении доблестного песца по прозванью Три Раза Ой, Тур мог слопать даже кусок отварной рыбы с гарниром из морской капусты… бя! До сих пор при одном воспоминании во рту привкус плесени. Зато подвиг духа и желудка, совершаемый им, каким-то непостижимым образом был связан с самыми героическими деяниями Три Раза Оя – со спасением инопланетных пришельцев от воинственных землян, приобщением к полезному труду населения заморского Обалдуев-стана, с приобретением драгоценной меховой шубки для наследной принцессы Кривляндии.
Тур всегда думал, что Кривляндия придумана сказочницей без выхода к морям. Воду, наставляла Каролинка маленького племянника хозяйки, беречь надо. И вообще не терпела расточительности. Так с чего бы ей проявлять такую щедрость к вымышленной стране? И тем не менее… Вон она, наследная принцесса Кривляндии, русалка-мутант со шкурой благородного Три Раза Оя на плечах. Преспокойно дефилирует по суше, не испытывая ни малейшего неудобства ни от того, что под ногами асфальт, ни от того, что на плечах ее покоится лучший из песцов на свете. Еще и головой по сторонам крутит, и мальчишкам глазки строит. Тур поймал себя на том, что, когда она вплотную подошла к его колонне (ну, то есть, к той, которой он служил подпоркой вот уже второй час кряду, а в собственности она была у скульптурной семейки – выводка птенцов в гнезде и мамаши, весьма похожей на кукушку… м-да! чудеса орнитологии здесь на каждом шагу!), он невольно втянул голову в плечи. Русалка каким-то чудом уловила, плеснула взглядом, будто серной кислотой: фи на тебя, мелюзга! И Тур растворился. Не во взгляде – в собственном стыде. И, чтобы в этом направлении никто, включая его самого, и помыслить не смел, принялся подчеркнуто вызывающе разглядывать русалкину спутницу. Только для того, чтобы через мгновение констатировать: ничего занимательного, увы. Ну, прокатили девочку с шабашем на Лысой горе или с концертом группы, бряцающей готик-рок по буднями и ресторанные песенки по выходным… но зачем черные слезищи-то малевать на щеках, зашпатлеванных, кажется, до каменной твердости? И так по всем видать – траур у челове…
Синтетический гром жахнул так, что сомневаться не приходилось: ночь будет ясной. Настоящая гроза, вознамерься она в ближайшие часы атаковать «Счастливых аистов», от этого упреждающего удара должна была бы впасть в величайшее замешательство и бежать вместе со всеми своими войсками и полковыми оркестрами подальше в космос.

Слышу! Голос! Твой! В трубке, о-о!

– колотилась в экстазе невидимая певица, которая на поверку вполне могла оказаться певцом. Тур от души посочувствовал контуженому абоненту и заодно всем, кто невольно подключился к этому телефонному разговору. Ураганно пронесся мохнатый болид… кажется, с котлетой в зубах.

– И лечу я, время торопя!

Вот уж воистину – о-о! То, что время лечит, – это мем. А вот как она собирается время лечить – это уже интересно. Будем надеяться, не хирургическим путем. Потому как кто ж торопится во время операции?

Поцелуй меня в губки, е-е!
Я их крашу только для тебя!

Наконец-то Туру удалось точно определить источник звука – черный куб на подоконнике второго этажа. На культовый предмет эта штуковина не была похожа никакой гранью, однако поклоняющиеся – с десяток девчонок, которые запросто могли оказаться Туровыми одноклассницами, – наличествовали. Встав в кружок и обнявшись на манер танцоров сиртаки, они слаженно выбивали пыль из газона, помогая осени расправляться с пожухлой растительностью, и требовали у неведомой силы:

Поцелуй меня в губки, е-е-а!
Я их крашу только для тебя!

Шлеп-шлеп-шлеп! Тудух! Тудудух-тух! Стайки веселеньких звездочек вперегонки взбежали по дымным дорожкам, как малышня, впервые взятая в поход, – на высокий холм. И исчезли, будто попрятались от старших – нерукотворных звезд. «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать».
«Кто не спрятался, я не виноват!» – драконоподобный племянник кобры, самоуверенно скалясь и отблескивая бронзой в свете фонарей, выплыл из-за ясеней и принюхался. Вряд ли что-то вынюхал, но и расстроился вряд ли: просто махнул на мелочь многоцветным перистым востом и ринулся играть с ветром – очень кстати подвернулся, куролесник. Видать, знал хвостатый: в догонялках ему равных нет, сколько ни дыши ветер в спину – за хвост не сцапает. Знал – да зазнался: запнулся о край крыши, растянулся, а тот, который секунду назад безнадежно отставал, прокатился по нему, лохматя пестрые перья.
Кто-то горестно вздохнул рядом с Туром. Вроде не самый громкий звук, а донесся с такой отчетливостью и был полон такого неподдельного отчаяния, что Тур обернулся – и встретился взглядом со скульптурным пеликаном на соседней колонне. Солидная птица взирала на мир с кротостью гадкого утенка, но имей она возможность двигаться – наверняка прикрыла бы глаза крылом, сокрушаясь о временах и нравах с такой смесью отчаяния и надежды, какая бывает только у старых педагогов. Из всего здешнего птичника этот вот старый символ учительства жальче всего… А кстати о птичках – где все пеликаны-то? Кроме той забредшей мимоходом парочки важных гусынь да одной флегматичной курицы, неусыпно пасущей мелкотень и не удостаивающей вниманием больших, – ни единого взрослого в пределах видимости. Для прежней школы Тура – немыслимый пофигизм. Ну да, школа была… в смысле, есть, это для него, Тура, – была элитная, так и «Аисты» – не дом призрения… «Это чердак». И опять услышалось явственно. Тур вгляделся в темноту. Давешней девчонки он так и не увидел. Зато обнаружил виновников давешней слуховой галлюцинации. Два пацаненка – уже не совсем горох, но еще и не вполне бобы – таращились на впавшего в кому дракона, как кот на котлету – с вожделением и опаской.
– Доигрались? – наморщив лоб, вопросил Тур.
– Он сам. Сам он, – заученно уверили один и второй.
– Угу. И что делать будете?

+1


Вы здесь » Книги - Империи » Полигон. Проза » Лиловый журавлик